Ангел-центрированная терапия через призму культурного разнообразия: комплексный подход

Когда вы встречаетесь с паническим расстройством, вам предстоит сразиться с двумя ключевыми врагами: страхом и бессилием. Панические атаки ужасны, поэтому вполне разумно их бояться. Они возникают непрошено, как совершенно неконтролируемая сила, поэтому, опять же, вполне разумно, когда кто-то чувствует себя бессильным против них. Страх и бессилие: когда вы им Избавьтесь от страха. Паническая атака — это неврологический процесс, поэтому научите себя всему, что можете, о том, как происходит этот неврологический процесс. Во время панической атаки вам кажется, что вы умираете, но вы знаете, что это неправда. Признайте реальность: вы уже много раз прекрасно их пережили, и этот не будет исключением. Насколько это возможно, постарайтесь отделить себя от ощущений паники. Сделайте всё возможное, чтобы сопоставить феноменологию приступа с тем, что вы знаете о неврологии. Вы сильнее чем вы думаете; поверьте в это. Научитесь это контролировать. Начните с тщательного ведения журнала. Каждый раз, когда вы чувствуете, что паника нарастает, обратите на это внимание. Запишите, каково это было. Оцените степень тяжести. Запишите как можно больше о том, где вы были, о чём думали, что делали и обо всём, что вам запомнилось. Превратите свою панику в научный проект. Ищите закономерности. Определите триггеры. Придумайте план, как избежать этих триггеров, по крайней мере, на данный момент. Практикуйте методы релаксации и заранее спланируйте, как вы будете использовать эти методы релаксации, когда заметите нарастающую панику. Будьте конкретны, насколько это возможно. Вы знаете, как выглядит забота о себе; практикуйте это. Это всё заученные слова. В теории легко, но сложно реализовать на практике. Независимо от того, насколько хорошо вы это понимаете, независимо от того, сколько раз вы помогали кому-то другому бороться с его собственным паническим расстройством, вам не следует пытаться пройти через это в одиночку. Терапия — это не какой-то семинар в колледже, где всё, что вы пытаетесь сделать — это накопить знания. Если у вас паническое расстройство, вы заслуживаете того, чтобы рядом с вами был терапевт, который будет помогать вам в этой битве. Так или иначе. Ещё одна вещь, которую вам не следует делать — это заниматься самодиагностикой. Конечно. Но на самом деле у Дейви не было панического расстройства. Возможно, у него были приступы паники, но паническое расстройство — это нечто большее. И, кроме того, он прекрасно справится со всем сам. *** — Я надеялся, может быть, мы могли бы обсудить Симпосий? И вот: Дейви выиграл пари, которое заключил сам с собой. — Да, конечно, — сказал Дейви. Детали пари были просты: пакет M&Ms, если Азирафаэль в какой-то момент упомянёт Симпосий. Итак, вот поэтому Дейви теперь с нетерпением ждал возможности полакомиться сладким угощением сегодня днём. — Я знаком с этой работой, но боюсь, что не помню многих деталей. На самом деле это было намеренно. Он полагал, что чем больше деталей он сможет прокомментировать о содержании Симпосия, тем легче будет Азирафаэлю вовлечь его в какую-нибудь философскую дискуссию. Он подумал, что, если он скажет, что его воспоминания немногочисленны, то им будет легче остаться в пределах обсуждения одной темы. Дейви начал: — Почему вы хотите обсудить эту работу? — Это выдающееся достижение, не так ли? — Азирафаэль говорил с энтузиазмом, который так легко давался ему. — С точки зрения теории, риторики и даже драмы. Поразительно. — Соглашусь, — более или менее это было так. Когда Дейви когда-то читал «Симпосий», он был слишком отвлечён упоминаниями о однополом сексе (первыми нестигматизированными, с которыми он когда-либо сталкивался), чтобы уловить какие-либо теории Платона. Однако это не имело значения, поскольку культурные достоинства диалогов Платона на самом деле не имели никакого отношения к их нынешним целям, и они оба это знали. Дейви взглянул на Азирафаэля. — Но это не то, что приходит на ум. Ещё они оба знали, что Азирафаэль не чувствовал себя в ловушке, когда его окликали таким образом. Он, конечно, поигрался, нахмурившись и понизив голос, но на самом деле он не был расстроен. Это было именно то, чего он ожидал. Да, они оба это знали. Однако Дейви подумал, что они могут копнуть немного глубже, поэтому промолчал и кивнул, показывая, что ждёт. Азирафаэль смягчился. — Агапэ, филия, сторге. Человеческая любовь во всех её формах. Если вы хотели понять Азирафаэля, то вам нужно было меньше сосредотачиваться на том, что он сказал, и больше на том, что он недоговаривал, но он ожидал, что вы все равно его поймёте. Дейви отметил акцент на человеческой любви и задался вопросом, должен ли он был заметить, что Азирафаэль не упомянул её ангельский аналог. Дейви был знаком с концепцией агапэ, по крайней мере, в христианском контексте, но он не знал, что означает сторге, и ему приходилось полагаться на умозаключения в отношении филии. Его понимание греческого языка было крайне ограниченным. Несмотря на это, он мог признать важность того, что Азирафаэль поднял эту тему, даже если он и не был уверен, как лучше всего интерпретировать названия, которые он перечислил. Дейви был доволен. — Почему бы вам не рассказать мне об этом? — На самом деле… — спектакль закончился; теперь в его тоне читалась небольшая дрожь. Скоро он начнёт нервничать. — Я надеялся, что может вы могли бы. Рассказать мне? Реальную, произнесённую вслух просьбу Азирафаэля было важно выполнить, но Дейви не до конца его понял. — А? — Человеческая любовь, — это была не мимолётная попытка перевести разговор на другую тему. Азирафаэль был серьёзен. — Не могли бы вы рассказать мне об этом? — Да, конечно, — сказал Дейви, обдумывая просьбу. Они установили, что из них двоих Азирафаэль был тем, кто лучше знал «Симпосий», который, возможно, являлся самым важным исследованием природы любви в европейской истории. Более того, ангелу с тысячелетним опытом общения с людьми ни в коем случае не понадобились недоделанные бредни такого старого пердуна, как Дейви, чтобы разобраться в происходящем. Опять же, понимание требовало сосредоточенности: из всего, что Азирафаэль недоговаривал, что было упущено намеренно? — Что бы вы хотели узнать? — Ну… — Азирафаэль запнулся, так как что бы ему ни было нужно, это не ответы на конкретные вопросы. — У нас… нет. Человеческой любви. Я имею в виду на Небесах. Это было непросто, каждый раз, когда он упоминал это место. Однако это случалось редко, и Дейви поборол это чувство. — Там, наверху, у вас другой тип любви. — О, да, конечно, это же рай, — Азирафаэль моргнул, пытаясь рассеять напряжение. — Всё… наполнено всей этой бесконечной, божественной любовью. Помимо того, что Азирафаэль не сказал, было также хорошей идеей очень внимательно сосредоточиться на том, что он сказал. — Ха, — сказал Дейви. Как бы ни было приятно получить прямые ответы на некоторые простые вопросы, Дейви не собирался прямо сейчас пытаться добиться их от Азирафаэля и напрягать его. Это был бы неправильный шаг, учитывая, как Азирафаэль руководил дискуссией. Кроме того, это бы выглядело жалко, а у Дейви были свои пределы. Он задумался. — Ну, я полагаю, есть довольно большая разница между божественным и человеческим? Человеческая любовь должна быть конечна. Азирафаэлю это категорически не нравилось; он почти отпрянул. — Нет, это не обязательно должно быть так. — Нет? — Дейви был здесь не для того, чтобы спорить. Он увидел реакцию Азирафаэля, а затем рискнул заметить: — Это вас расстраивает. Он мог выбрать лёгкий путь — отрицание. Храбрый, безгранично сильный Азирафаэль имел возможность импульсивно отвергнуть свои чувства, а затем пошёл против своих же принципов. Он осторожно изучал возможность быть верным самому себе. Он взглянул в сторону и потянул время, сглатывая, прежде чем ответить: — Неизбежность смерти, конечно, всегда расстраивает. Было ли это так для него? Тот факт, что Азирафаэль лгал, не менял того, что он также очень сильно пытался сказать правду. — Я полагаю, что это так, — Дейви говорил тихо и расслабленно, чтобы дать пищу мельнице, работавшей в голове Азирафаэля. — Но именно это делает человеческую жизнь значимой — ну, так говорят. Именно тот факт, что у нас есть начало и конец, позволяет середине иметь значение. — Какой вы экзистенциалист. Это прозвучало пренебрежительно, но это было не так. И даже если бы это было пренебрежительно, Дейви не мог бы сказать, что это не будет заслужено. Какой смертный не заслуживал пренебрежительного отношения за то, что наговорил ерунды о смысле жизни Ангелу Господню? Но его тон был непреднамеренным; это был всего лишь побочный продукт. Азирафаэль изо всех сил старался прочувствовать что-то важное. Дейви не собирался вмешиваться. — Это просто то, что иногда говорят на эту тему. — Я настаиваю на том, что это не может быть тотальностью, —Азирафаэль был не из тех, кто часто настаивал, не так ли? Он все еще был задумчив и сосредоточен больше на своём внутреннем мире, чем на чём-то внешнем. — В человеческой любви должно быть нечто большее, чем просто то, что она недолговечна. Было несправедливо, что Азирафаэль мог спокойно сказать что-то настолько душераздирающее, как если бы это просто было какой-то абстрактной теорией. — Полагаю, вы правы, — сказал Дейви, и почувствовал тяжесть на душе. Дейви нетрудно было понять, что его любовь к семье: к Сэди, несмотря ни на что, и к их детям была конечна. Он был воспитан с пониманием того, что любовь Бога к людям превосходила всё, что могло предложить миру такое существо, как Дейви. Он предполагал, что неизбежность смерти его устраивает так же, как и любого человека, приближающегося к пенсионному возрасту. Но была разница между утверждением, что любовь конечна, и утверждением, что она недолговечна. Было в этой идее что-то ужасное, или это у Дейви было что-то внутри, что очень хотело её отвергнуть. Если существует загробная жизнь, а она, несомненно, должна быть, и, если Дейви когда-нибудь станет частью этой загробной жизни, тогда что-то от Дейви получается будет вечным. И если все это было правдой, а оно должно быть, это было действительно так, то это означало, что любовь Дейви к Сэди и его детям тоже должна быть вечной. Так как что ещё Дейви мог предложить кроме этого? *** Он не мог бы продолжать сидеть здесь так, как это было нужно, сосредоточившись на Азирафаэле, если бы его разум продолжил крутиться вокруг подобных мыслей. Он прочистил горло. Кроме того, ради Азирафаэля, им действительно следует посвятить некоторое время осознанию того факта, что Азирафаэль произнёс реальную просьбу. — Я кое о чём подумал, — сказал Дейви, отвлекая Азирафаэля от его непостижимых мыслей и вновь сосредотачивая внимание на другом. — Что вы почувствовали тогда, когда предложили обсудить Симпосий? Всё было хорошо. Они были в состоянии двигаться вперед. Вероятно, это даже был правильный терапевтический шаг, даже если по неправильным причинам. *** Не по годам развитый математик может столкнуться с необходимостью время от времени решать задачи со словами. Предположим, что в данный момент у вас в кармане двадцать долларов: две пятёрки и десятка. Далее предположим, что по дороге на работу есть три поворота, где на каждом из них вы почти наверняка встретите голодного, бездомного, отчаявшегося нищего. Что вы сделаете? Остановитесь ли вы на первом повороте, откроете кошелек и вытащите ему пятерку или десятку? Попытаетесь ли вы скрыть свой кошелек от его взгляда, чтобы он не мог видеть, какую купюру вы достаёте? Вы правда считаете, что достойны того, чтобы решить, что он получит только пять? Что заставляет вас думать, что вы лучше его? Посмотрите ли вы ему в глаза так, как он того заслуживает, или будете потворствовать своим желаниям и постыдитесь и опустите глаза? Его ноги в тряпках, а на вас прочные ботинки, снимете ли вы их? Снимите? Не снимите, ведь так? Верблюд сквозь игольное ушко — это неправильный перевод, и вы это знаете, и это оправдание, которое будет у вас, когда встретите своего создателя? Да? Вы удовлетворены? Вы гордитесь? Довольны ли вы тем, насколько вы особенны и достойны, потому что вы попросили в банке две пятёрки и десятку, а не одну двадцатку, не говоря уже о том, что вы могли бы получить три двадцатки, не говоря уже о том, что у вас на самом деле есть гораздо больше, чем это, и вас ничто не останавливало, не так ли? Хм? Вам что-нибудь мешало? Что-нибудь, вообще что-нибудь? Есть ли у вас какое-нибудь оправдание, или вы действительно такой дешевый, эгоистичный, жадный, злобный, мелкий, подлый, желчный кусок… Это простая математическая задача. Каково общее время в указанных условиях, в течение которого вы сидите с работающим двигателем на парковке возле вашего офисного здания, прежде чем вы продолжите движение? Чтобы получить высший балл, обязательно покажите все свои работы. *** Кока-Кола без сахара зашипела. В остальном на кухне было тихо. — Скажи, какая музыка тебе нравится? — спросил Дейви. — Не ска, — Обри улыбнулась. Она была дружелюбна. — Конечно, — усмехнулся Дейви, потому что с ним всё было в порядке. — Так все говорят, пока не втянутся. — Полагаю, я особо не слушаю музыку. — Понятно. Обри пожала плечами. Дейви не мог сказать, почему ему захотелось плакать. Он допил Кока-Колу без сахара в своём офисе. *** Ангел Господень сидел напротив Дейви, и Дейви был истощён. — Эй, э-э… если вы не против… — Дейви не обдумывал это; его мысли просто встали на свои места. Он потёр тыльную сторону одной руки другой. —Не могли бы мы сегодня отправиться на что-то вроде экскурсии? — Экскурсии? — конечно, Азирафаэль был не против. Ему нравилось пробовать что-то новое. — Я тут подумал, я думаю, что-то мне хотелось бы поговорить с вами кое о чём, — начал объяснять Дейви. — И я думаю, что будет проще просто вам это показать. Азирафаэль, конечно, был заинтригован. — Да, конечно! Дейви удостоверился: — Вы точно не против? Азирафаэль улыбнулся своей доброй, сострадательной, простой и непринужденной улыбкой. — Почему я должен быть против? Это его убедило. Дейви согласился с ним. Он и этот Ангел Господень собирались отправиться на экскурсию, как он и попросил. Он встал с кресла, и они направились к выходу. *** Чтобы добраться туда, куда хотел Дейви, им пришлось воспользоваться машиной. Он позаботился о том, чтобы выключить стереосистему, прежде чем заиграл диск с репетицией его группы. Но он не подумал заранее о том, каково будет, когда Ангела Господень сидит на пассажирском сиденье вашей машины. Азирафаэлю очень нравились ремни безопасности. *** Дейви припарковался, недалеко от того места, которое было у него на уме. Это был своего рода полупромышленный перекресток, на который никто никогда не обращал внимания. Вероятно, они могли бы стоять здесь припаркованными весь день, и никто бы этого не заметил и не обратил бы на них внимания. Может быть, их не заметил бы даже этот человек, ради которого они сюда приехали, чей крик они могли слышать даже при закрытых окнах. Он был весь в грязи. С головы до ног. Его волосы были спутанными. Его ноги, которые виднелись сквозь изношенные туфли, были покрыты нездоровыми вещами. Его поза была неустойчивой. Он дрожал и дёргался. Его лицо было искажено. Он был в ярости. Он очень сильно и громко бушевал, выкрикивая ненормативную лексику, оскорбления и проклятия без разбора, надрывая свои голосовые связки. Дейви привел их сюда, чтобы они могли поглазеть на него, на эту человеческую душу, страдающую до предела. Добавить это к списку грехов Дейви. — Я ломал себе голову, — сказал Дейви, — пытаясь понять, стоит ли мне попросить вас исцелить этого человека или нет. Азирафаэль был умён. Он знал достаточно хорошо, чтобы услышать то, что Дейви не произнёс. Дейви не обращался к нему с просьбой. — Он болен, — Дейви продолжил, когда он решил, что знает, что сказать дальше. — Мы оба это видим. Я имею в виду, я также думал о Гадаринском Бесноватом и о свиньях, о чём вы конечно знаете… конечно. Но я вижу этого мужчину и я знаю, что он болен. — Это так. Это было тяжелее, чем Дейви ожидал, слышать голос Ангела Господня, таким тихим от сочувствия. Это было своего рода освобождение, которое пришло от осознания того, что Азирафаэль предлагает ему милость высказать свои мысли, но освобождение было не тем, чего он искал. Дейви чувствовал боль во всех местах, где ему так хотелось обрести покой. — И это неправильно. Совершенно неправильно с моей стороны, — сказал Дейви, — просить вас о такой услуге. Я не могу уяснить себе, каково это, и мне очень жаль, правда, но мы сейчас здесь. Я привёл нас сюда. Из-за него. Но я также думаю: а что, если бы я всё же спросил? И вы бы это сделали? Что тогда? Он все еще здесь. Ему все еще голодно и холодно. Сами по себе эти условия —— бездомность, знаете ли, этого достаточно, чтобы вызвать психоз. Это так. Ему нужно что-то другое. Намного больше. Ему нужно жилье, в первую очередь. А есть ещё и другие, сколько их таких? Это всего лишь один человек, и вы должны… There were, yes. Davey knew all about them. Он бессвязно болтал. Его мысли путались. В его глазах жгло. Он не мог сформулировать свою мысль ясно и точно, и ему пришлось с этим смириться. — Я просто хочу знать, как правильно поступить. Азирафаэль наблюдал за мужчиной через окно. А затем он сказал: — Должно быть есть власти, которые могли бы помочь. Они были, да. Дейви знал об этом. — Я могу позвонить в полицию, — сказал он. — И это может закончиться тем, что его застрелят. Если нет, то он может на них напасть, а это вероятно. Он будет напуган, и если это произойдёт, то его арестуют и посадят в тюрьму. Не-а. Если ему повезёт, он попадет в больницу. Не знаю, знаете ли вы что-нибудь об этом, но 72-часовое пребывание в психушке, в это нет ничего хорошего. Особенно, когда после этого вы снова окажитесь на улице. А так оно и будет. — Я понимаю. Было облегчением то, как Азирафаэль призывал к тишине. — Хотя, кто знает, — точно не Дейви. — Может быть, это и сработает. Возможно. Но мы не можем знать точно, ведь так? И кто я такой, чтобы решать за него, какие риски приемлемы? Мы же сейчас не мою жизнь решаем, так? Они оба наблюдали, как больной мужчина кричал на проезжающую машину. — Вы очень добрый человек, доктор Хэмпсон, — наконец сказал Азирафаэль. Он извинялся. — Однако я боюсь, что ваша точка зрения немного узкая. Когда ангел говорит, вы его слушаете. — Этот человек болен, как вы и сказали, но природа его недуга имеет значение. Понимаете, в таком состоянии он не может нести ответственность за свои действия. Его душа остается незапятнанной, что бы он ни сделал. И поэтому, пока он остается таким, как сейчас, он прочно закреплен на стороне Небес. С другой стороны, если бы он исцелился, его способность выбора была бы восстановлена, и, таким образом, он может сбиться с пути. Видите? С, скажем так, более космической точки зрения, его исцеление было бы в лучшем случае пустой тратой чуда ради тривиальности. В худшем случае это будет контрпродуктивно. Какая интересная и простая логика. Это было как упереться в каменную стену. — Вы хотите сказать, что его страдание не имеет значение? — Нет, доктор Хэмпсон, это не то, что я пытаюсь вам сказать. Потому что Дейви почти забыл: когда этот ангел говорил, вы слушали то, что он недоговаривал. — Простите меня, Азирафаэль. — Ох, вам не за что извиняться, — Азирафаэль повернулся и одарил его улыбкой, небольшой и всепрощающей. Затем он снова переключил свое внимание на окно. — Обидно, правда? Что вы не можете сделать совершенно ничего, чтобы ему помочь? Нет, это была неправда. Дейви не был бы самим собой, если бы он не признал, что несмотря на то, насколько велика нужда, какими бы ужасными ни были обстоятельства, всегда можно было что-то сделать, чтобы помочь. Может, это его не вылечит, но всегда, по крайней мере, можно было помочь. Он чувствовал себя неловко. Он не мог не сделать этого. — Эм… Дайте мне минуту. Азирафаэль был терпелив. Его вполне устраивало подождать Дейви в машине, пока тот был занят делом. Сегодня в бумажнике Дейви было двадцать четыре доллара. За водительским сиденьем у него хранились батончики мюсли и вода в бутылках. Это было скудно, и ему было почти неловко, но это было то, что Дейви мог предложить. Как только мужчина увидел приближающегося Дейви, он выглядел растерянным, но затем он успокоился. Для человека всегда имеет значение, когда к нему относятся как к равному. Если что-то и имело значение, то возможно, это оно и было. Азирафаэль наблюдал за ним. Дейви старался не обращать на это внимания. Как только Дейви вернулся и снова пристегнул ремень безопасности, Азирафаэль посмотрел на него. В его голосе читались удовлетворение и гордость, и он произнёс: — Вы только что совершили очень хороший поступок. Дейви не смог придумать, что на это можно было ответить. *** Азирафаэль наблюдал за происходящим вокруг, пока Дейви вёл машину. — Мне нравится исцелять людей, — сказал Азирафаэль. — Мне хотелось бы делать это чаще. — А вы не можете? Азирафаэль вздохнул. Некоторое время они ехали в тишине. — Знаете, сейчас мне нужно быть крайне осторожным, — сказал Азирафаэль. Нет, Дейви не знал. — Если бы только… — начал Азирафаэль, но не закончил мысль. — Хотя. Лучше не зацикливаться на том, что нельзя изменить. Дейви рискнул оглянуться, прежде чем снова сосредоточить свое внимание на дороге. — И давайте не будем забывать обо всех этих бедных свиньях, которые вот так утонули, — сказал Азирафаэль с грустью. — Какая это была ужасная трата. *** Дейви припарковался и выключил двигатель. Он был готов выйти с машины, но чувствовал, что сначала ему нужно что-то сказать. Он был виноват, что потащил Азирафаэля неизвестно куда. Он собирался извиниться, но ему не представилось возможности. — Что ж, снимаю шляпу перед вами, доктор Хэмпсон! — глаза Азирафаэля блестели ярко и в них читалась удовлетворённость. — Это была весьма воодушевляющая демонстрация человеческой любви, и я благодарю вас за это! Что же. Это было не то, чего он ожидал. Дейви улыбнулся, но он так и не нашёл, что ответить.