Мне кажется, в тебя можно влюбиться...

— Мне кажется, что в тебя можно влюбиться… Именно за эту фразу Джирайя получил от Орочимару в нос. В первый раз. В самом деле! Орочимару сколько ни жил среди людей, так и не смог постичь до конца, когда они шутят, а когда бывают серьёзны. А уж Джирайю юный змей не понимал вообще. Хоть и знал-то он его с младой чешуи, и в одной команде они обучались, и на миссии вместе ходили. И вроде бы ничего загадочного в Джирайе не было вовсе. Олух, пентюх, бабник, осел, дубоголовый простофиля. Вся душа нараспашку и карманы вывернуты, потому что ничего ценнее пары стоптанных сандалий Джирайя сроду на себе не имел. Но вот случались иногда в их ровной шинобьей жизни моменты, когда Орочимару застывал с открытым ртом и прямо не знал, что и думать! А Джирайя, его сто лет знакомый до самой последней щербины меж зубов Джирайя вдруг выдавал такое… Ведь вот выбрал же его за что-то Хирузен. В их команде Джирайя был единственный лично Хирузеном приглашенный. И хоть Цунадэ при виде его нечесаной шевелюры презрительно кривила губы, всем в команде было ясно — Джирайя среди них самый сильный. А жабы? Это же уму было непостижимо, почему именно этому деревенскому валенку была оказана такая честь, что самые могучие лягушачьи призывы сочли Джирайю достойным своей дружбы. Орочимару был настоящий самородок. Это даже Хаширамина внучка снисходительно признавала. Он всё схватывал налету, он владел всеми техниками оружия, даже несколькими давно считавшимися утраченными, он был смертоносно быстр и бесшумен, умел замирать, как древесный скорпион, его враги даже не могли описать, что же на них такое напало, если по чистой случайности оставались живы, разумеется. И всё-таки, и всё-таки… И всё-таки Джирайя был сильнее, был лучше, был… правильнее, что ли… Было в нём нечто то самое неуловимое, что всегда отделяет талант от мастерства, искусство от ремесла, а гения — от просто отличного исполнителя. И самое непостижимое было в том, что Джирайя вот вообще не зазнавался и совсем будто бы ничего не знал о своей исключительности. Он абсолютно искренне верил, что они в команде трое — братья с сестрой. И что сокомандники столь же хороши, как и он. А то и лучше. И Орочимару знал как святую истину, что случись что — Джирайя не задумываясь отдал бы за любого из них свою жизнь. И не понимал, не понимал, не понимал его и всё тут! Не понимал, но уважал и ценил даже сильней, чем сам себе признавался. А теперь ещё это! «Мне кажется, что в тебя можно влюбиться» Орочимару даже спал в ту ночь с открытыми глазами. Слава ками, он это умел. Проёбы Джирайи на любовном фронте стали уже, кажется, притчей во языцех не только в стране Огня, но и много где за её пределами. Джирайю ловили за подглядыванием и неуклюжими приставаниями к женщинам где только было можно, гнали, били, позорили, если, конечно, Орочимару не успевал прийти на выручку своему тупоголовому дружку. И то, что Джирайя всем своим организмом любил исключительно представительниц прекрасного пола, Орочимару даже и в голову не приходило сомневаться. Почему вдруг Джирайе показался привлекательным молодой, в самой поре, наг? — Ты бы себя видел, — чуть заметно улыбнувшись, сказал на это Джирайя, когда наконец Орочимару, замучившись гонять это всё в своей голове, спросил напрямую. — Ты бы себя видел, Орочи… И Джирайя даже причмокнул от удовольствия. — У тебя ж такие глаза, такие губы, такая талия… Какие глаза, какие губы, какая талия? Орочимару вертелся возле большого зеркала Цунадэ целый час. Глаза были зелёные, губы — неприлично пухлые, талия да, талия была что надо. Но ведь на то Орочимару и был наг, правда? Почему во всё это можно было влюбиться, Орочимару так и не уловил. И решил для себя в очередной раз, что Джирайя просто везучий идиот и всерьёз воспринимать его слова не стоит.

***

Миссия эта оказалась столь же непростой, как и муторной и тяжелой. Орочимару с Джирайей сумели вывести из-под удара Цунадэ, отвлечь на себя больший отряд преследователей и увести их в топь, где можно было бы спутать следы и уйти от погони. Можно было бы, если б Орочимару не оказался ранен. Да ещё и отравленным клинком. Джирайя упорно, день и ночь двое суток тащил Орочимару на закорках, игнорируя мольбы змея бросить его и идти дальше налегке, спасти хоть свою жизнь. И ведь выбрались! Оторвались от противника, что и числом, и умением их совершенно точно превосходил. Выбрались из гиблой трясины, где сотни раз рисковали завязнуть и остаться навсегда среди этих чахлых осин и унылого ракитника. Повалились на землю прямо как были. Мокрые, как лягушки, и такие же холодные, грязные, вонючие, в комьях глины и в болотной ряске. Счастливые! — Орочи, — в медвежьем восторге сгрёб его за плечи Джирайя и притиснул к себе. — Джи! — всхлипнул обессилевший змей, прислоняясь лбом ко лбу этого придурка с куриными мозгами и огромным сердцем из чистого золота. О, да, за эти нескончаемые часы на хрупкой грани между выживанием и смертью Орочимару наконец-то понял, кто такой Джирайя, и чем он покорял. Сила Джирайи была не в голове и не в бугристых мышцах необыкновенно мощных рук и ног. Вся сила Джирайи заключена была в его огромном, не знающем сомнений и страха сердце, что одно могло вместить в себя весь мир и ещё осталось бы место. Джирайя не умел сдаваться, не умел предавать, не умел впадать в ничтожество. Его чудесное любящее сердце ему бы это не позволило. Орочимару открыл глаза и замер. Он вдруг… увидел себя, прямо в глазах Джирайи напротив, огромных и смеющихся. Увидел таким, каким в него мог бы влюбиться жабий санин. Ками! В этих глазах Орочимару был прекрасен! И не по отдельности, губы, глаза и талия, а весь целиком, во всей нераздельности красоты, которую нельзя поделить на части. Он, Орочимару, был прекрасен! И прекрасен он был, потому что тоже в эту минуту… — Мне кажется, что я мог бы в тебя влюбиться, — прошептал Орочимару в ответ на невысказанный вопрос этих глаз напротив. И сдавалось ему, что влюбился он на самом деле уже очень-очень давно. С самого первого взгляда.