grass snake

Они говорили, что его мать умерла от любви. Завяла, погибла и сгнила. Не то чтобы люди в приюте – где не хватало еды и лекарств, где постоянно висела угроза бомбежки – задумывались о том, что они говорят ребенку. Когда он стал постарше, в сторону его и матери отпускали слова пострашнее, призванные скорректировать поведение и научить необходимым реакциям на неодобрение. Взрослые ожидали от детей правильных взглядов, вежливых слов и робких, исключительно благодарных, улыбок. Было бы за что. И Том, конечно, был на все это способен, но стараться не хотел. Смотря волчонком исподлобья, он вызывал к себе в основном раздражение или безразличие, потому что на проблемных детей ни у кого нет времени. Никто их не желает. Маленький мальчик не воспринимал любовь как страшный рок или болезнь, нет. Он был умным и знал, что это просто такое чувство, которое не должно касаться сердца, если ты хочешь выжить. А эта проблема – выживание – стояла очень остро. Потому что вокруг все страдали от любви. Даже миссис Коул, старая и потухшая, небрежно хранила фотографию погибшего на войне мужа в своем дряблом комоде, хотя у фотографии даже не было стекла и рамки. А вот ее слезы и чувства, когда она доставала клочок бумаги и бездумно глядела в темное ночное окно, были вполне настоящими. А может быть, и война началась из-за любви? Его мать умерла раньше, чем он сумел проникнуться к ней каким-нибудь чувством, кроме обиды. В первую очередь за свое имя, всегда напоминающее о человеке, которого мать любила больше, чем своего ребенка. Иначе она бы его тут не оставила, и дала Тому дом, воспитание, возможность расти правильно и не стать таким презренным большей частью серого города отщепенцем. И во вторую – за то, что она выбрала местом своей смерти настолько убогое место. «Вулс» едва ли был пригоден для детского пребывания. Какой была любовь его матери, если в детских сказках она описана как жертвенная? Его мать едва ли была способна на жертвы, но ведь она любила. Том рос, поэтому вещи становились немного сложнее детских нереалистичных сказок, а любовь приобретала иные смыслы в его голове. Была ли это девочка, которая выращивала в его комнате цветок, заботливо поливала его и забывала вытереть подоконник от вытекшей воды? Она была милой и очень заботливой, на пару лет старше, с ясными карими глазами – три тона светлее, чем его собственные. Звонкая, мягкая и послушная даже для того, кто младше. Удобная. Он не был готов даже подтереть за ней воду, не говоря о чем-то большем… Зато, был готов делиться миром вокруг и частью своего познания. Рассказывал ей о том, как нужно шептаться со змеями, что из-за дырки в передних зубах у нее получалось натурально, но бессмысленно. Змей нужно было понимать, чтобы общаться, а она его-то понимала со скрипом. Но всегда была дружелюбной и радовалась их встречам. Но ее забрали в семью, а его – нет. Том не заслуживал любви, потому что не выращивал цветы, не отвечал улыбкой на хорошее слово, и потому что единственный человек, способный дать ему «безусловную» любовь, умер в день его рождения. Но он что-то точно испытывал к змеям. Они вились в руках мальчика, целовали его пальцы, пытаясь ощутить человеческую кожу. Том чувствовал себя немного использованным… Потому что, если бы иной человек мог увидеть в этом проявление искренней привязанности к хозяину, Риддл видел только потребительский интерес отобрать его собственное тепло. А тепла у него было мало, как говорила женщина, работавшая на кухне: иногда она иногда грела его маленькие холодные ладошки. Кажется, только для змей он все-таки был «идеальным», хотя при должном старании он мог стать таковым и для людей. Просто они этого не заслуживали. Ползучие научили его любить холодную грязь, которую нужно было рыть пальцами и ногтями. Вместе с гадюкой он стремился к нежной прохладе, прячась в глине от июньской жары. Змеи показали ему, как радоваться лучам солнца – единственному настоящему теплу, проникающему в его сердце. Том полюбил его – Солнце, – оно было вечным, как и его нежный жар. Он тоже хотел быть Солнцем. Вечным. Горячим. Абсолютным. Змеи научили его ценить жизнь и вечность, простирающуюся за бесконечным синим небом, дремлющую в глубокой мокрой земле, стремительно текущую вместе с дождевыми лужами и так легко исчезающую, обрывающуюся в руках человека и отмеренном ему сроке. Поэтому Том любил змей в ответ, как бы по-настоящему. Предпочитая лето больше, чем месяц, в который он родился, мальчик открывал для себя все больше. Ему даже нравились цветы, столь скоротечные, но все же живые и уютно тихие. Он упрямо заботился о том клубке корней, что оставила девочка в горшке, с тщетностью осознавая, что растение вянет под его присмотром, и он не способен остановить это. Еще мальчик умел жаждать. И он жаждал всего, не деля вещи на те, которые он хочет больше или меньше – он жадно мечтал обладать всем на свете, начиная от глупых вещиц других сирот в приюте. И заканчивая чужим питомцем, например. Кролик Билли Стаббса не смог бы ужиться со змеями, говоря, по правде. А еще маленькое существо на уровне животных инстинктов ощущало, какую опасность представляет именно эта человеческая рука. Зверек забивался в край клетки, таращась на нее большими черными – и глупыми – глазами, и вздрагивал, когда Том пытался дотронуться до его шерстки. Кролики были похожи на цветы. Но обладать ими было сложнее, а еще они могли быть громкими и хлопотными. Чтобы скрыть свое разочарование, Том решил для себя простое: «не могу получить – сломаю». Поэтому к утру кролик висел на стропилах лестницы, обмотанный за тонкую шейку садовой веревкой. *** – Жарко… Жарко… Жарко… Солнце спускается прямо на кожу, оставляя отпечаток в виде бледных веснушек, которые пропадут уже к августу. Правда жарко. Это не тревожит, даже несмотря на то, что иногда приходится размыкать губы, чтобы дышать. Теплота обволакивает вокруг таким нежным кольцом, что хочется прикрыть глаза и забыться. Он так и делает. Красные всполохи полуденного солнца за кожей закрытых век заставляют видеть почти волшебные узоры. В красном и желтом танцуют солнечные змеи, облака и что-то еще. Это так интригующе, что он не может заставить себя разомкнуть глаза и посмотреть на реальный мир. Пусть он и тоже нескучен. – Жарко… Маленькое существо струится между пальцами, смешивая под собой кусочки травы и грязи, нежно потираясь о раскрытую ладонь. Несколько минут назад она была прохладной, но теперь кожу почти покалывает от теплоты, которую они разделяют. Все-таки как легко делиться… нежностью? Кожа вокруг его пальцев успокаивается, затихая на неопределенное время, оставаясь полностью умиротворенной, как и он сам. Он открывает глаза только когда плотное, слегка чернеющее облако, закрывает собой яркий свет. Становится немного серо и только чуть-чуть скучно. Он смотрит вверх, туда, где иногда летают самолеты и всегда проплывают облака. Погода портится и Том точно знает, что заберет маленького ужа в своей ладони на время дождя. Кто знает, что может сделать с таким маленьким существом настоящий Лондонский потоп. Он с удовлетворением замечает, что все его мысли утекают куда-то далеко, заставляя его забыть, как сильно он желает этот мир целиком и полностью, только в свои руки. Воздух наполнен смесью отцветающих июльских трав, в которые хочется зарыться всем естеством и поглотить. Долгие дни жары лишь усиливают этот аромат, заставляя растительность ближе к земле преть и благоухать. Маленькая змейка вновь шевелится, поднимая еле заметную головку. – Двигается… Том тяжело вздыхает, считывая сигнал меньшего товарища. Наверняка это какая-нибудь дворняга или компания маленьких детишек, которой лучше бы не находить его в траве. Мягкое беспокойство разрастается в груди, когда он осознает, как ему не хочется, чтобы кто-нибудь прерывал его от бесконечного созерцания. Мальчик шепчет: – Давай притворимся что нас тут нет. – Притворимс-с-ся. Он кивает, больше самому себе. Все-таки змеи не понимают языка жестов. Они вообще мало что понимают, кроме тихого шипения, которое дарят им Том и другие сородичи. Мальчик ложится обратно в траву, ожидая, что кто-нибудь выдернет их из уютного гнезда. Этого не происходит за долгие минуты и его плечи расслабляются, прижимаясь к горячей земле. Все что он улавливает – тихий и далекий скрип, который уносит ветер, заставляя думать, что ему это только слышится. Этот звук удовлетворительный, и Тому кажется удивительным и новым, что ему приходится по вкусу что-то кроме ветра и тишины. Чье-то вмешательство неприятно, но оно дополняет картину. Одиночество почти не трогает его, когда он общается со своими ползучими друзьями, но вот сейчас… Что-то большее чем его собственное желание заставляет его подниматься и смотреть на маленькую доску, обвязанную веревками и прикрепленную к дереву. Что-то неприятно вздрагивает внутри, когда ему чудится, что он видит призрака. Всего лишь мальчик. Где-то в голове Том ругает себя, что ожидал что-то иное… Например, отца, который бы пришел за ним однажды. Он выкидывает это, ругая себя еще больше. Это не важно. Это не нужно. И этот… Уж шевелится на его оторванной от земли ладони и Тому немного стыдно, что он потревожил чей-то глубокий покой своим любопытством. Ребенок на качели не раскачивается, просто сидит и спокойно смотрит на бесконечное выцветающее поле впереди и город далеко за ним. Его ноги упрямо ковыряют землю под качелью, создавая на ботинках и вокруг неприятное месиво, за которое после дождя никто не скажет спасибо. Неприглядный. Вот так он характеризует ребенка на качели из-за его худобы и тоскливости, которую навевает его унылый образ. Том выглядит так же для своих сверстников? Тоскливо и жалко? Ему не очень нравится, что кто-то мог бы жалеть его, просто увидев со стороны. Он гораздо больше, чем силуэт заставляющий сердце трепетать от грусти или других многогранных, непонятных чувств. – Пахнет… Пах-х-хнет…. У него расширяются глаза, когда змейка сползает с его пальцев и устремляется в траву. За ней трепещут колосья, словно за шаловливым ветерком. Ужик стремительно уползает в сторону маленького мальчика на качели. Том раздраженно таращится, когда существо, о котором он хотел позаботиться, решает свою судьбу самостоятельно. Вот сейчас. Сейчас ребенок заорет и все испортит своим резким и звонким голосом, дурацким плачем и чем-нибудь еще. Том не знает, что он сделает с мальчиком, если он в приступе паники случайно затопчет змею. Наверное, прошепчет той, что обычно сидит в ближайшем болоте, чтобы она оторвала своими большими зубами кусок этой маленькой ноги. Том наблюдал, постоянно говоря себе: «вот сейчас». Но ничего не происходило. Крика не последовало, мальчик только замер, еле заметно и заинтересованно качаясь всем телом, пока уж струился по его ноге, медленно заползая на худые колени. Шипение не могло быть правдой, не должно было быть ей. Это был только ветер, дразнящий его слух невозможной загадкой, открытием и обещанной тайной. Но губы мальчика приоткрылись вместе с внезапным порывом, а змея затрепетала вокруг его запястья, вслушиваясь в то, что ребенок говорил ей с искренней улыбкой. Вот бы сломать ему руку. Именно этой мыслью Том отогнал желание быть змеей, обвивающей мягкую кожу. Риддл считал себя человеком исключительным, уже в свои 10 лет. Никто в мире не смог бы то, что удавалось ему. В том числе – говорить со змеями. Но это глупое воплощение жалкого одиночества – могло. И это, наверное, было обиднее, чем если бы языку змей обучился Билли Стаббс, глупый хозяин кролика. Как раз, потому что он был таким глупым и, главное, знакомым, полным простых ожиданий, дурачком. Тому понадобилось время, чтобы подойти к качелям, потому что его воображение занимал поток картинок, где он отрывает ребенку язык, чтобы тот больше никогда не посмел отобрать его уникальность. На полпути он отметил, что мальчик не слишком отличается от него на первый взгляд. Могли бы они сойти за родственников? Те же темные волосы – только глупо торчащие и, наверное, по-детски мягкие. Кожа, которую едва тронул загар… И общая фигурка, щуплая, как его собственная, хотя низенькая; вызывающая желание переломать ее от шеи до щиколотки. Эти мысли стоило бы отогнать, потому что быть родственником кому-нибудь, даже собственному уродцу отцу, он совершенно не хотел. Голос был четкий, но приятно мягкий. Внезапно даже захотелось услышать, как именно этот рот будет шептать ласковые слова случайному ползучему гостю. Почему-то он не мог представить этого мальчика отдающим приказы. – Это твоя змея? «Была бы моя – сидела бы под стеклом, а не в твоих цепких ручонках», – он бы хотел ответить так, но неожиданно для себя решил попробовать быть вежливым. Что-то в этом взгляде, ясном и прямом, его так настойчиво раздражало… И пока Том не понимал, что именно, действовать нужно было очень осторожно. – Моя. Том гордо смотрел в неприлично часто моргающие зеленые глаза под треснувшими круглыми очками. Ну и глупый же у него вид. – Ты же отдашь мне мою змею? Мальчик поджал губы и мягко протянул руку вперед, заставив Тома с отвращением набрать воздуха в грудь. Так доверчиво и открыто… Или же это было отсутствием страха, который Риддл привык внушать большинству своих ровесников? Ужик заструился по тонкой коже вперед к запястью Тома, цепко перехватившему раскрытую ладонь за края четырех пальцев. От неожиданной хватки мальчик нервно выдохнул, не смея выдернуть руку обратно и завороженно наблюдая, как существо ползет к своему «хозяину». Змейка связующе проскочила рубеж между двумя телами, переползая к Тому в ладонь, отдавая чужим теплом. К несчастью для мальчика, Риддл не спешил разжимать пальцы. Осознание вбивается колышком: его не боятся. Его не боятся, даже несмотря на недобрый взгляд и вынужденное касание. Что-то колющее, как сама интуиция, треплется в груди, сужая все мысли только до одной, предельно простой: «Враг». – Оно тоже говоритс-с-с… Том понимающе склоняет голову, осознавая клубящуюся темноту внутри своей головы. В ней не осталось ни цветов, ни солнца, ни лета. Только то жадное чувство, с которым Том Риддл исследует и забирает в свое распоряжение все незнакомое и интригующее. Он немигающим взглядом окидывает сидящего на качели мальчишку. Тот все еще сжимает губы в тонкую, неуверенную линию и, несмотря на тактильную мягкость, в глазах мелькает что-то, что Том считывает, как «только попробуй». И это самый настоящий призыв к действию. Он пробует. И много больше. Избитый и грязный, он возвращается в Вулс, чтобы узнать о новом маленьком жителе этого обшарпанного гнусного места. Гарри Поттер, разбивший ему губу, поцарапавший ему своими ноготками щеку, в еще более сломанных очках, стоит на пороге общей комнаты, неуверенно прижимая к себе крайне скромную коробку с вещами и яростно метает взгляды на него, стоящего в толпе. На коленке мальчишки засохшая кровь и синяк, точно такие же, как у Тома на правом локте. Риддл только сейчас вспоминает о маленьком уже, которого он оставил на волю ливню, словно вместо этого забрав в свое логово другое создание. Маленькое, извивающееся (когда пытается сбежать), но противное. Позже, он замечает змею в коробке Гарри. Свернувшуюся в поношенном дырявом свитере. Спустя дни, сухой цветок на его подоконнике распускается нежной белой лилией, которую хочется пережевать и выплюнуть, так же, как и мальчика в соседней комнате. Они соседи. Бороться с Гарри Поттером с каждым годом сложнее. Их общих шрамов вдвое больше и почти всегда попарно, за исключением того единственного, который мальчик прячет под волосами на лбу. Хогвартс лелеет их тем же вынужденным соседством, а каждая из заслуг Тома – соревнование, где его оппонент даже не хочет показывать зубы, но все равно это делает. Каждое касание – блажь. Судьба хочет, чтобы он касался Гарри Поттера. Судьба делает их похожими, заставляя естество Тома переворачиваться от искаженных черт самого себя. Но это не зеркало, потому что Гарри – все, чем Риддл никогда стать не сможет. И не захочет, несмотря на то что их мысли смыкаются каждый раз, когда им приходится действовать вместе. Том не хочет ничего из этого. И любви тоже. Так проходит пять долгих лет, взаимных укусов и настоящей, исходящей откуда-то глубоко из груди, ненависти. Потому что Том хочет быть единственным Солнцем – или хотя бы той звездной единицей, которая задает для второй центр тяжести. Но Гарри Поттер – это не звезда и даже не цветок лилии. Его не волнует вечность, к которой стремится душа Тома. Его почему-то волнует, что у ненавистного соседа тень недосыпа под глазами. А Риддла вдруг волнует, когда у Гарри день рождения. Оказывается, сегодня.