Годовщина

С каждым торопливым шагом становилось все напряженнее и напряженнее. Дыхание стало сбиваться, а лёгкая ходьба была похожа на стремительный бег. Клиент дал чёткий наказ, прийти ровно к полудню, передать письмо лично в руки, проследить за целостностью и ни в коем случае не вскрывать. Мужчина аж цокнул от таких требований. Будто он, работая четверть жизни в этом прогнившем месте, ежедневно выполняя свою рутину, из-за которой даты на месяцах календаря проносятся особенно быстро, а лета протекают и того быстрее, посмеет залезть в чужую жизнь. У него самого жена и четверо детей, на какое такое горе ему вновь испытывать самокопание и занимать голову бесполезным письмом, подобному которого у него целые десятки тысяч на дню. Однако с каждым лестничным пролётом, чем выше он поднимался по этажам здания, тем меньше ему казалось, что здесь обитает жизнь. Обшарпаные стены, обвалившаяся штукатурка, где-то и вовсе видны ужасные дыры, а прямо на коврике некоторых квартир доброжелательные соседи оставили свой желудочный сок в в виде рвоты, будто собираясь заранее пожелать доброго утра или наиприятного вечера после кропотливой работы в объятьях с чьими-то кишками. Мужчина презрительно фыркнул, уйдя на слишком длительное время в самокопание. А в нынешнее время делать это опасно. Ненароком наступишь в что-нибудь эдакое, так сказать, некий сюрприз от милостливых наркоманов, спящих на уличных картонках, да и пиши пропало. Или наткнешься на какого-нибудь обделенного жизнью отчаявшегося человека, у которого только мозгов и хватает махать перед лицом затупленным ножичком, делать маньячью мину и требовать деньги. Только вот и не понимают такие люди, что и сдирать их не с кого, сами то выживают на сдаче бабушкиных трусов, да божьей помощи. Пока можешь - трудись во благо страны. А коли нет, так не мешайся под ногами и иди, куда глаза глядят. Лишь бы не вякал, да своим силуэтом шибко не маячил, лишний раз не попадался. А дальше, что там с тобой будет и куда такая жизнь приведёт - не их проблема. Они то самодостаточны, лишнюю монетку в карман засунут, да и идут дальше блистать своей лысиной. - Что за чертовщина такая..- пробубнил мужчина, дойдя до нужный квартиры. Внезапно руки затряслись от тремора, пот пробился сквозь рабочую форму, на лбу появилась испарина, что сразу же была стерта неряшливым движением исхудалой руки. Появилось ощущение тошноты, глаза забегали по окрестностям, пытаясь найти место, за которое можно зацепиться взглядом. Паника засела глубоко в груди. Ему сразу не понравился этот белобрысый тип. Сначала встретил его как-то слишком официально, манерно. Да и жестами начал рукоплескать, будто он, простой люд, понимает его речеизъяснения. А потом как стал ему зачитывать свои бесконечные требования, пересекающиеся с угрозами, что аж захотелось остановить заблудшего человека, да напомнить, в какой стране они живут. Язык только не поворачивался. Товарищ Ленин смотрел как-то слишком осуждающе, нависая в самом центре небольшого кабинета внутри здания. Сразу видно, человек видный, да и из политики. Скажешь что-то не то - сразу на эшафот. Или просто так казалось. Придя после тринадцатичасовой смены мало на что обращаешь внимание под старость лет. А ещё ненароком в его глаза взглянишь, то и вовсе тут же коньки отбросишь.. Взгляд прямой, устремленный прямо тебе в лоб. Прожигающий, анализирующий и до боли холодный. Словно человек ничего и не знает, говоря привычным армейским тоном выученные на зубок команды, которые следует безоговорочно выполнять. А в глазах отблескивают алые знамя, отражая целые моря крови, залитые на площадях, а вскоре перенесенные на могилы давно умерших и усопших людей. Красный с недавних пор ассоциируется с чем-то нехорошим. Как похоть, охватывающая твое воспаленное отчаявшееся сознание, даруя все мнимые фантазии мира, желанную и безграничную власть, захватывая никчемный разум человека и поминутно сжигая оставшиеся человеческие сомнения и терзая в почве собственных ошибок и провалов. Этого человека словно охватила безудержная вседозволенность, неограниченная власть и главное - отсутствие человечности. Для него не существовало рамок невыполнимого, а в коробке задач было лишь выкрикивать свои приказы, не слыша лишних обсуждений, мольб, тихих просьб о помощи. Он был давно утерян... И порой даже стыдно осуждать таких людей. Да и с чего? Добился высот карьеры, место и доверенность завоевал, будущее имеет и не боится, что завтра будет делить 200 грамм сгнившнго хлеба на всю семью, изголодавшуюся жену и пятеро крохотных детишек, совсем малюток, которые и вовсе из-за своего младенчества не вкусили сладостный плод жизни и верхушку своих желаний и возможностей. Простая зависть. Ведь все сплетни, осуждающие взгляды и неодобрительные возгласы лишь показатель твоей ценности и важности, чего нет у других. Да и будь он таким же, чего греха таить, ещё выше бы нос задрал, воротил его от изысков простолюдинов и кричал на никчемных пешек пуще прежнего, чтобы вонючие слюни гадкими пятнами распластались на чужой свиной морде. Одним словом, мужчине заказчик не понравился. Сделав короткий вздох, кулак взлетел над ручкой, ритмично постучав пару раз. *** Его некогда длинные и стройные пальцы, специально созданные для безупречной игры на пианино, потеряли свою лёгкость и аккуратность. На коже выступили отвратительные покраснения и многочисленные язвы от народных недовольств. Кожа отшелушилась, кутикула слезла. Здесь не то, что привычную классику Бетховена не сыграешь, с всевышней силой стакан в руки не возьмешь, которые вечно трясутся, будто его только что заставили отчитываться перед алыми глазами за очередные бусурманские ценности, написаные в доносе каким-то индюком. Ох уж эти алые глаза.. Точнее голубые. Приятные, нежные, дарящие спокойствие и уют. Васильковый аромат, погружающий тебя в свою лучину, принимающий в лёгкие касания и одурманивающий. Спокойствие, удовлетворение, которое он когда-то нашёл в этих сапфирах, в этом бескрайнем небосводе, всегда поглощающие, отражающие жизнь и смерть, радость и страдания, безграничную любовь и вечное одиночество. Завораживающие волны распластавшегося моря, которое с каждым неверным движением начинает бушевать, становится все безумнее и страшнее, маневрируя на котором, ничего не стоит зацепиться об острый штык, ухватывающий тебя и за самую шкирку погружающий в бездну вечных терзаний, боли, слезящихся глаз и гребанной смиренности, подчинения. Он уже давно не источает жизнь. Когда то, самые яркие и сверкающие очи, блистающие жизнью, заботой, наполненные светлыми летами юности и самой первой трепетной любви, увязли в этом болоте. Его опустили на дно, показали лицом к лицу все беды, унижения и страдания, которые не видны за маской жизнерадостности. Сорвали кожу, разбили все мечты разъедающим спиртом, который сжег слепые очи. Тысячами прутьев проткнули грудину, мерзко разорвав повисшуюся омертвенную кожу и вырвав наконец-то с громким хлюпанием ещё бьющееся сердце. Сознание, каким-то чудом работающее на рефлексах, природных инстинктах и чертовой живучести, истошно билось в конвульсиях, молилось о помощи и бессмысленно кричало прекратить. БЕСПОЛЕЗНО. Его ангельский рот зашили кровожадные революционеры ещё пятнадцать лет назад. С безумным блеском в алых несмыслящих глазах, словно лишившись рассудка и действуя инстинктам, предначертанным природой, с животной хищностью откусили кусок, жадно чавкая и хрустя висевшими сухожилиями, как в прикуску. Но это лишь в недалёком прошлом. К счастью, от долговременного прибывания в московской однушке наедине с сумасшедшим он избавился, обзавёлся парочкой друзей в лице соседних бабушек и сейчас продолжает жить свои тёмные лета в укромном местечке родного Петербурга. Лишь опасный красный блеск так и продолжает регулярно появляться во снах. Но Словно какой-то знак свыше, рассудок некогда возлюбленного стал прочищаться. С каждым ночным безумием они становились вразумительными, теперь это не были случайные движения, а осмысленные, несущие скрытый смысл, понять который он сможет совсем скоро. Резко в барабанных перепонках зазвонила трель дверного звонка. Злобно шипя, ленинградец чуть замялся, но дотянулся с характерным хрустом спины до костылей. Не торопясь, опираясь на специальные палки, еле как дошёл до входной двери, слегка приоткрыв ее и высунув свою кудрявую голову. Внезапно строгое лицо смягчилось. Почтальон, всего лишь почтальон. Он аккуратно распахнул дверь, устремляя свой взгляд на мужчину и опираясь на косяк. - Добрый день, Вы Александр Петрович? - Я. К чему такая честь, я и сам ещё в силах дойди до почтового ящика,- в словах были слышны еле уловимые едкие нотки. - Верю-верю,- смеялся стоящий мужчина, невероятно хрюкнув. Романов фыркнул и протянул руку, подразумевая побыстрее отдать глупую бумажку и раствориться в очередной серой толпе из таких же заблудших душ. - Не по уставу ходите. Мужчина жестом показал на роскошную шевелюру Саши, а точнее копну из грязных отросших волос, чуть курчавых из-за длины, и достигающих уровня плеч. - Без Вас разберусь. - правда. - Так что за письмо? -Весьма странного содержания, товарищ. Велено отдать Вам его лично в руки, чтобы Вы тут же прочитали и на следующий день того же времени доложили некому,- взгляд метнулся к конверту,- М.Ю. Московскому. - Молоху?- губы задрожали, а от ранней дерзкой речи ничего не осталось, запнувшись, он прошептал это имя совсем тихо, еле шевельнув деснами. - Чегось? Молх? Да не, Михаил какой-то. Заметив резкую перемену в лице близстоящего парня, он быстро извинился, сунул тому в дрожащие ледяные руки конверт и поспешил уйти. - Ну, приятно было повидаться, всего хорошего! Надеюсь, никогда не увидимся. Дверь громко закрылась, заставив опасно пошевелиться стены. Саша перевел туманный взгляд обратно на конверт, тут же запнувшись. Серые безжизненные глаза широко раскрылись, в ушах появился белый шум. Все тело вздрогнуло, в неверии взгляд устремился в одну точку. Лёгкие наполнились воздухом. И тут же сжались, выпуская обратно обреченный выдох. ~~~ От М.Ю. Московского Моей Северной Заре. Письмо 20.02. 1846 года. Мой дрожащий друг! Милый мой Сашенька, надеюсь, эти нерадивые гонцы вовремя доставят до тебя это письмо. Ты прости, голубушка моя, что так долго воздерживался от приезда в нашу прекрасную столицу. Сам понимаешь, дел навалилось с нашего последнего визита разом, вот и засиделся до поздна. Не переживай, голубчик мой, уже мчусь на санях до ненаглядного Питера, чтобы с тобой, жемчужина моя заморская, повидаться. И даже не смей отнекиваться, прикрываться работой и всем, что ты так любишь. Уж прости за дерзость, но меня ты должен любить куда больше. Золотце, уже середина февраля, а значит все ближе и ближе наша с тобой годовщина. Казалось бы, жалкие тридцать лет по сравнению со мной, с которого песок уже сыпится, совсем немного. Но для нас, Сашенька, это нечто большее. Ни татары не смогли меня завоевать, ни шведы, ни даже турки или французы. Один ты, Заря моя Северная, Ангел мой, подчинить да завоевать смог. Ты уж прости, что никаких литературных изысков, да и строк, которых можно разбивать по цитатам, которые ты так любишь делать ( подсмотрел за тобой, пока притворялся, что сплю). Сам знаешь , не охотник я на слова, но по приезде в Столицу покажу с полна свои чувства действиями. Сияй, Петровское творение, да будь таким же грациозным и до болезненного красивым. Мой Парадиз. С наилучшими пожеланиями, твой покорный князь Московский. ~~~ С каждой прочитанной строчкой по царственно бледному лицу скатывались все новые слезинки из глаз. Отчаянный всхлип вырвался из хрупкого силуэта, сложившегося втрое под тяжестью новых принятых правил и потерей самого близкого человека в новоиспеченной стране. И лишь фантомное ощущение родимых рук, узнаваемых по крохотным небольшим ранкам, кровоточащим порезам и мазолям в одобрительном жесте молчаливо прижимался к юноше. Тихо убаюкивая его и шепча тихие нежности, которые давно не ласкали его уши, привыкшие к безжалостным обвинениям и крикам. И на исшорканном полу покоилось письмо, выпавшее из-за неаккуртного движения из-под дрожащей руки. Письмо, способное сломить волю всякого. Человек, способный разодрать души в клочья, а потом фантомно сидеть и тихо прижимать к груди, к умеренно бьющемуся сердцу.