дом зовет

      сфинкс правда пытался жить обычную жизнь после выпуска. даже начал использовать в мыслях и разговорах свое имя, не кличку, стоял перед зеркалом, зажав протезом-клешней документы, повторяя его раз за разом. оно все равно какое-то чужое. ну вот не его совсем. да и с фотографии смотрит кто-то странный, несуществующий будто, картонно-плоский. просто лысый парень какой-то. не сфинкс совсем. от этого хочется взвыть, падая на колени, но он только глаза устало прикрывает. не дело так зависеть от какого-то дома! они друг другу никто, они друг другу не нужны, ради чего все страдания? зубы сводит ностальгией, такой неприятно-приятной, что болит на сердце. русалка… его милая русалка, где она вообще сейчас? как она? слепой что-то говорил про то, что это всего лишь сахарная мечта — быть с ней в наружности. тогда он думал, что это манипуляция — чтобы удержать в доме. он вообще почему-то начал думать о слепом как о плохом человеке… когда именно — сам не понял. что-то перемкнуло, сломалось. а теперь он не мог понять, что из его упреков было правдой, а что он придумал — обиженный на все подряд.       — идиот, — называет он так себя или слепого непонятно, пытается уцепиться за образ длинных волос, за звук колокольчиков и за зеленые глаза-виноградины. она будто ускользает, сквозь пальцы шелком течет, песком рассыпается. у сфинкса ощущение, что он бесконечно бежит за ней в пустоте, а она стоит на месте, смотрит, улыбается ласково так по-своему, но с каждым шагом все дальше и дальше, пока ее силуэт не превращается в точку на горизонте и не исчезает. в этот день он ложится спать с тяжелой головой, и снится ему… дом.       — вернись, ты же погибнешь, дите… — шепчет ему хриплый женский голос. наглухо прокуренный, тихий, полный жалости. он не может рта открыть, только отчаянно из стороны в сторону головой машет как поломанная куколка.       — вернись… ты нужен дому, дом нужен тебе. это не та связь, которую ты можешь отрицать, — голос меняется, то скрипит дверями и половицами, то хрустит осыпающейся штукатуркой, капает протекшей крышей и стонет оконными рамами.       сфинкс хочет кричать, обжигая легкие и обрывая голосовые связки. хочет бежать далеко от дома, хочет выбросить его из своей жизни. но чувствует себя совсем маленькой и слабой марионеткой, сидящей на ладонях у большого кукловода. этот кукловод был непостоянен в своих чувствах, то обнимая, согревая уютом, то хватая за ниточки и кидая в самый острый угол дома. это непостоянство напрягало, это непостоянство пугало и манило одновременно.       — умоляю… — жалобно скулит собакой побитой, но уходит. оставляет за собой мерзкое послевкусие будто вляпался в полузастывшую карамель, липкую настолько, что рук не оторвать. сладкую настолько, что сводит зубы, пересыхает во рту и застревает где-то в горле, отчего дышать становится тяжело. он просыпается рано утром в мокрой от пота постели и не знает, что ему делать. с одной стороны ему будто в грудину крюк воткнули, разворошив внутренности, тянут в то самое место. с другой стороны — разве дом не там, где ты его чувствуешь? хотя сфинкс не чувствовал себя дома нигде со времен выпуска.       он сам не понял, как оказался на руинах дома. просто моргнул — и вот он сидит на обломке стены, положив руку на тонкий едва сохранившийся кусок текста. он был не читаем, однако почерк был отдаленно знакомый — значит, когда-то он ее видел, что, впрочем, было неудивительно: он жил домом, знал почти каждый его кирпич в свое время.       сфинкс хочет начать вспоминать русалку. как они сидели под деревом, как ходили по коридорам и как говорили обо всем на свете. однако он почему-то не мог вспомнить даже ее голоса и четких очертаний лица. только глаза.       да и те — поплыли в воспоминаниях, белели, и вот перед его закрытыми глазами как будто стоит он. тот самый, с кем он провел все свое детство. воспоминания поплыли сами, затягивая в водоворот…

***

      кузнечик и слепой сидели поздним вечером на крыше и смотрели на звезды. было лето, а оттого небо было ярким, безоблачным, идеального черно-синего оттенка. где-то на линии горизонта догорал малиновый закат.       — прямо над нами сейчас находится большая луна, кстати. она похожа на хороший такой кусок сыра. такого красивого, желтого, с дырками, как в сказках пишут. звездочки похожи на дырки маленькие. представь, если взять листок бумаги и потыкать в него иголками, а потом закрыть подставить под свет, сощурив глаза. вот так как-то, да, — говорит светловолосый мальчик, болтая ногами в воздухе, сидя на самом краю.       — а еще твои глаза похожи на два полнолуния. это красиво, — он поворачивается к нему, натыкаясь на пустой невидящий взгляд.       — а на что похожи твои глаза? — спрашивает слепой, тянет руки к лицу напротив, натыкается ледяными пальцами на щеки, сжимая несильно, проводя по каждой впадинке подушечками пальцев. он очертил веки кузнечика, чуть не залез под них под тихое хихиканье.       — эй! щекотно! — он улыбнулся, все же позволяя себя трогать. его друг приблизился почти вплотную, проводя носом по его шее.       — пахнешь домом, — отвечает, хватаясь руками за плечи, прижимаясь ближе и прикрывая глаза, что было без надобности.       — конечно, я же тут живу, — он положил голову сверху на его макушку с засаленными волосами, чувствуя себя как никогда ближе к этому месту.

***

      они прячутся в кладовке. кузнечик плачет, сжимая ладонями разбитые коленки, размазывая по коже грязь и кровь. слепой молча смотрел перед собой, то и дело слизывая с губ кровь — ему разбили нос, и теперь из него текла тонкая струйка.       — плачешь? — в ответ только шмыгнул, и длинноволосый мальчик придвинулся ближе, хватая снова ладонями — за уши. провел языком по щекам, словно собака, пробуя его слезы на вкус.       — ты соленый, — бормочет, размазывая свою кровь по обслюнявленным щекам.       — а ты противный, — все же улыбнувшись и перестав плакать отвечает кузнечик. слепой растягивает свои по-лягушачьи широкие губы в улыбку, приближается еще ближе и касается его губ своими. он был на вкус с железистым привкусом крови, сладковатый какой-то.       — э? это что сейчас было? — его щеки пылают красным, и кузнечик был рад, что слепой не видел этого.       — я не противный. я немного кровавый и поевший штукатурки, — обиженно тянет, утирая кулаком — а точнее размазывая — кровь под носом.       — хорошо-хорошо, но больше так не делай, ладно? — ему не ответили.

***

      сфинкс сидел, крепко задумавшись. отчего-то подозрительным казались теперь его касания. всегда слишком близко, всегда без явного его согласия. нет, он не был против, просто отчего-то мысли жучками рылись в голове, повторяя разные сцены со слепым. его глаза, его голос, его улыбка — все это было таким четким в памяти, что даже подозрительно немного. он мог жить без мыслей о нем раньше, после выпуска и до этого дня. мог не вспоминать о том, насколько они на самом деле были близки. он мог не думать о том, что он на самом деле сам идиот, придумавший злой образ своему другу просто потому что ему показалось, что он хочет остановить его от нормальной жизни.       — а возможна ли она — нормальная жизнь? –спрашивает вслух, гладит ладонью кирпич, на котором нарисована спираль с глазом посередине. в ушах внезапно тонко и тихо зазвенело, будто давление поднялось неожиданно резко. стук собственного сердца неприятно барабанил в уши. в глазах потемнело.       открыл глаза он уже на обочине дороги разбитого шоссе. это место он узнал тут же, опуская взгляд ниже — на руки. на свои целые чертовы руки. сфинкс тихо выругался, все еще сидя на жухлой траве, пытаясь понять, как же так вышло. отвлекся он только на звук, будто кто-то присел на корточки рядом.       — ты пришел, — голос слепого был удивленным, немного более хриплым, чем обычно. он взял его за руки — будто бы боялся, что тот внезапно исчезнет.       — почему не прыгнул? — спрашивает, как бы на автомате сжимая в ответ худые длинные ладони.       — я чувствую. ты совсем перешел.       — это ты сделал? ты просил дом звать меня во сне?       — нет… возможно, я просто слишком громко грустил, думая о тебе, — дергает плечами, притягивая к себе «новые» руки сфинкса, прижимаясь по-кошачьи к ним щекой.       — прости, что я наговорил на тебя тогда. я придумал какой-то бред на эмоциях и сам поверил в это.       слепой прикрыл свои зрячие глаза, улыбаясь ровно таким же лягушачьим ртом.       — ты тоже прости, что я пытался тебя удержать. я не хотел потерять дорогого мне друга.       — как видишь, рано или поздно все приходят домой, — ехидно улыбается, — если он их зовет.       сфинкс впервые за долгое время сам потянулся к слепому, чтобы его обнять. наверное, именно такая судьба ждала его всегда.