Ненавидеть до любви

Чхве Хан дышал рвано с отчаянием темным. С отчаянием, что ауру пожрало его полностью. Глаза красные глядели исподлобья и рвались врагов разорвать своих. Врагов, что убили семью его. Ненависть вязью ядовитой шла по следам кровавым. Плакал безмолвно, скорбью недостаточной давился. А после встретил огонь. Обжигался, кусался, но тепло желанного не давал. Насмехался над горем и глаза щурил бездушно, смотрел как на грязь последнюю, совсем без родную. А Чхве только яростью пылающей наполнился, загорелся злобой. И огонь оказался смертным только. К рукам по локоть крови добавился ещё отпечаток алый, прогоняя скорбившего во тьму. А он и рад был. Пожирала тьма огонь, что давно уж не сопротивлялся. Пожирала во благо мертвых, во благо добрейших. Чхве Хан оставил догорать его, не об него стоило марать руки. Не он его главный враг и даже не друг. Чхве Хан продолжил дорогу мести кровавой, считая, что больше они никогда не свидятся. Как же он ошибался. Однако тот теперь не огонь, а точно лед горящий. Поражающий своим холодом, не дающий вздохнуть спокойно. Однако глаза киноварные горели буйно, посылали неугодных всех в геенну огненную. На Чхве Хана он не смотрел. Ни прямо, ни косо. Никак. Подобно первой встрече они продолжали баталии. И нападающим все также оставался пресловутый герой. Другой игнорировал, молчал и просто не замечал существование. А Хан бесился. Безумствовал на поле брани словно неистовый зверь, ведь тронуть сына графского не мог. Не мог сказать и слова, что не уйдет в бессмысленность. Остальные на игры детские глаза закрывали, молчали и не подбирали гнев командиров. Но люди высокородные считающиеся нашептывали по углам темным о чем-то более низменном. То, что девицы молодые читали в бульварных книжонках. Посмеивались, как гиены, и взгляд отводили. Стылый лед тронулся. Хану пришлось замолкнуть. Замолчать незапятнанному образу герою. Накапливалось молчание, точно затишье перед бурей. Война шла своим чередом. Битвы проигрывались, битвы выигрывались. Ситуация патовой была и он предложил сделать ход безумный, слишком бредовый. А пальцы жиром заросшие указывали и только разбрызгивались словами высокопарными. Капало это в голову, негодование росло. Росло, чтобы огонь замороженный вспыхнул с новой силой. И Чхве Хан обомлел. В первый раз видит он столь прекрасную ярость, злость изящную и все прикрытое колющим сарказмом под комплимент упакованный. Взгляд карминовых глаз с прищуром лисьим командовал ими, марионетками бестолковыми и крутящими головы по прихотям его. Усмешка на губах его очаровывала не хуже оскала Мефистофеля. Тьма покорным псом стелилась перед дьяволом во плоти. Чхве одержимым взглядом, баженым в один момент ставший, смотрел на Кейла. Смотрел и взгляда не отрывал своего, будь его воля он хвостом верным следовал. Все произошло слишком быстро, моргнуть не успели. Кармазинный взгляд все так же жжегся, колол словами язвительными. Делал все, чтобы бездна не взяла его. Не окунула в новое отчаяние любовью называвшейся. Однако тело податливое было. Хан искушенным взглядом смотрел на изгибы волнующие. Огонь теплом не делился, приходилось ему самому добывать его. Блаженное чувство единения с чужим телом Хан запомнил надолго. Непрерывно смаковал вкус и доводил до исступления, до эйфории бесстыдной. Пламя раздувалось, росло, просто пожирало двух людей, двух молодых, познавший вкус горя. Горя быть любимым и любить в ответ. А война шла дальше. И чем дальше шла, тем беспощадней и мучительней становилась. Люди погибали сотнями и тысячами. Погибали от войны, от голода, от страха. Погибали и убивали себе подобных снова. Цикл бесконечный не заканчивался, а главный враг и не думал показываться. И они чувствовали, нет, знали, что все только начинается. И были правы. Звери были невиданными раньше, просто мистическими. Не просто звери, а чудовища, самые настоящие исчадия ада. И дьявол их вышел наконец с жутким оскалом, от которого кровь в жилах стынет. Чхве Хан видел страх инстинктивный и всепоглощающий. Это было за гранью разумности и еще дальше. И пока он снова поглащался отчаянием безнадежным, спасительная рука пришла. Бездушный алый взгляд встретился с помешанными кровавыми. Холод их разил своей свирепостью. Начались новые битвы. Проигрыш и победа стали разменными монетами на поле мира. А жизнь смертного теперь не стоила даже упоминания. Чхве Хан знал простую истину: убей или будь убитым. Не давая себе и лишнюю мысль, орудовал мечом, отчаянием темным пропитанный, вверяя ход битвы другому. Он знал, что так будет лучше. Он верил, что так они победят. Враги становились сильнее, а они уставали. Жизнь перестала быть собственным выбором, и даже Боги теперь были бессильны в спасении. Однако один человек не утратил искру надежды. У него ее никогда не было и только взгляд уверенный устремленный вперед двигал всех вперед. Чхве Хан снова и снова рубил и разрезал неустанно без минуты передышки. Остановись он, остановятся воины. Однако остановись тот огонь, что дал им чувства биться дальше, то проиграна будет вся война. Пламя обжигало Чхве Хана, но он терпел, отдавал всего себя. Алые волосы растрепаны на простынях, бледная плоть с рубцами старыми, со шрамами истертыми поддавалась таким же рукам. Поддавалась ласкам и уговорам. Разум же был все также не сломлен, все также полыхал, как в первую их встречу, где тьма пожирала его. Однако глаза алые смотрели без льдинок, без язв, без упреков. В них была полная решимость идти вперед и идти и побеждать, не важно цена какой будет. Хан со всей своей нежностью грубой успокаивал, дарил комфорт и покой, надеялся за них двоих о будущем радостном, без запаха гари и персти, со счастьем долгожданным. Сердце его наполнилось чужим смехом тихим, но таким счастливым и игривым. Хан продолжил лелеять эту искру. Продолжил не замечать пыль сладкую, пущенную в глаза. Судьба жестокая шутка, что повторяется в жизни из раза в раз, пока не приестся, пока не запомнят ее на подкорке разума. Последняя битва началась с монстрами невиданными и с силами немерянными. Казалось и в так покинутом Богами мире разразился сам ад, началось преображение чистилище самое настоящее. Люди гибли и даже скорбящих оставалось просто горстка. А потом пришла искра. Искра, зажегшая всю бездну, поглотившая все в себя, обратившая все в пепел. Даже сам дьявол дрогнул перед ним. Испугался и шаг за шагом проигрывал, отступал и даже бежал. А уже пожар было не остановить. В сером мире пепла Чхве Хан не хотел верить, что это конец. Это не мог быть конец. Победу в войне он пропускал мимо ушей, ища дальше, идя дальше, к самой кромке мира, и не найдя даже искру.