Ярка, хранящая тëплые воспоминания и запах молока

Прошло три года после смерти Хван Хëнджина. Время не лечит. Феликс шëл по улице в свободных чëрных брюках, белой футболке и ветровке прямиком из 90-х. Короткое неряшливое блондинистое каре развевалось на ветру, подпрыгивая от каждого шага. Взгляд уставший, полный печали. Небольшие синяки под глазами добавляли что-то завораживающее в его вид. Тело — живой огрызок мяса с костями. Ключицы пугающе выпирали; в них явно можно потопить Титаник и Атлантиду. В карманах покоятся пачка сигарет марки «Mild seven», кроваво-красная зажигалка и жвачка со вкусом баббл гам. Под боком молча шагал Бан Чан, старающийся поддержать друга. Кажется, помогает, раз в Японии ещë не нашли очередной труп около многоэтажки. Шаги остановились на крыше одного из заброшенных зданий. Феликс сел на пол, смотря на ночной город. Кругом суматоха, но отчего-то в голове вместо шума лишь звон и писк, прерывающиеся воспоминаниями о прошлом. О прошлом Ëнбока и Джинни, а не будущем Феликса. Худые пальцы нащупали одну из сигарет, поместив еë между пухловатых покусанных и обветренных губ. Ладонь прикрыла рот от ветра. Зажëгся огонëк, переходящий на кончик сигареты, и поджигающий табак вместе с бумажкой. Изо рта вышел дым, хаотично улетая дальше в неизвестность. — Он вырвал бы эту сигарету из моих рук и забрал себе, если увидел. «Ты слишком молод и красив для рака лëгких. Дай мне, меня не жалко», — кажется, он говорил так? — тихо, грустно усмехнулся. Чан лишь молча наблюдал и слушал, внимая каждому слову. — И глупо шутил, будто я уйду из этого мира первым, с моей-то любовью к жизни, — вздохнул. Глаза слезились, а горло саднило. Хотелось кричать, зарываться носом в чужую шею, чувствовать горячие сухие ладони на коже, обнимать. Но на что теперь обречëн Феликс? Давать ответ бессмысленно. — Он ошибался. Ужасно ошибался. Из головы не выходили отрывки, быстро сменяющиеся один за другим. Смех и шутливые удары в плечо → первая выкуренная сигарета → холодное тело, набитое лекарствами, и сердечками изрезанное до вен → машина скорой помощи → пустота. — Хван Хëнджин, ты такой идиот, — бубнит, утопая в меланхолии. По щекам безостановочно катились слëзы. Затяжки слегка затуманивали разум, но продолжали напоминать о парне. Хотелось умереть. Бан Чан обнимает, прикрывая глаза и шепча прямо на ухо что-то вроде: «Мы сможем. Мы вытянем. Я с тобой. Всë наладится». Потушенный окурок, один шаг, асфальт — желание усиливалось. Измученное тело, сухая кожа, вскрытые вены — на душе скребут кошки, добираясь до самых кишок. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие — в руке мнëтся прощальная записка. Слëзы, щелчок зажигалки, шелест бумаги — перечитывание одних и тех же слов в последний раз. Прах от бумаги, разлетающийся на ветру — конец. На сетчатке глаз будто отпечатали неумело-написанное стихотворение и прощальные слова, с кровавыми отпечатками пальцев: «Я обещал тебя любить, но лишь наврал жестоко. Да, я зависим. Но и ты!.. …Ты тоже часть потока. Прости меня, моя любовь. Я правда так ужасен. Твоя душа не знает вновь Какой сегодня грех нам красен. Ну, мне пора идти. Котлы уже пылают жарко. Прошу, прости и отпусти. Лишь для тебя Луна пробудет яркой. (P.s. Ëнбок, извини меня за все мои проступки. Я уже наказал себя за них. И да-да, я помню, что обещал тебе звëзды. Поверь, когда я доберусь до небес — сорву тебе Вегу из созвездия лиры. Люби ягнят и будь светлым, как путеводная звезда. Навеки и никогда более — твой катастрофичный Джинни).»