Убивая одиночество

      Гарри волнуется перед каждым матчем, сколько бы их ни осталось позади. Волнение — это нормально, говорит он себе. Волнение — это естественно. Но сегодня его почти трясёт.       Англия будет бороться с Испанией за кубок мира. Он будет бороться. Впервые за много лет сборная Англии вышла в финал. Итоги этого матча подведут черту под всеми его прежними победами и поражениями, поэтому он просто не имеет права облажаться теперь, когда столько всего стоит на кону.       Чтобы хоть немного отвлечься, Гарри идёт побродить по округе. Он во Франции впервые, но на восхищение окружающими лагерь лавандовыми полями у него попросту нет сил. Внутри всё обмирает от страха, разум немеет, и Гарри представляет, как его с позором выгоняют из команды, хотя и знает, что такого никогда не случится. Профессиональный спорт не приемлет золотой середины, но не приемлет и избитого «всё или ничего». Только «всё». Падаешь, поднимаешься и идёшь дальше.       Оливер Вуд, вратарь сборной Англии, ловит его возле палаток испанцев и настойчиво пытается навязаться в компанию. Оливер совсем сошёл с ума со своей паранойей — в каждой тени видит опасность, в каждом перешёптывании слышит заговор, и всё из-за прошлогоднего скандала, когда накануне матча случилась потасовка болельщиков, в ходе которой загонщика «Паддлмир Юнайтед» чуть не покалечили. Гарри терпеливо напоминает, кто он такой — какую фамилию носит и кого победил. Сто лет бы об этом не вспоминал, но с Оливером по-другому никак. Лишь тогда Оливер успокаивается и отпускает его, только требует продемонстрировать наличие палочки — на всякий случай.       Гарри идёт гулять в сектор, противоположный местоположению семейства Уизли — чтобы ни на кого из них случайно не наткнуться. Он позаботился о лучших билетах для всей их семьи — в верхней ложе для важных гостей, где также расположатся министры магии Франции, Англии и Испании, — однако заставить себя пойти к ним не смог. Люди, которых он всегда безмерно любил, стали ему в тягость.       Гарри — неблагодарный эгоист.       Над головой тянется бескрайнее чёрное небо. Лагерь ярко освещён, поэтому звёзд практически не видно, только несколько самых крупных и ярких точек позволяют угадать примерную карту созвездий. Уроки астрономии начисто выветрились у Гарри из головы, но он всё равно всматривается в небо до рези в глазах, не замечая никого и ничего вокруг. На нём — простая, видавшая виды магловская одежда, потому что хочется остаться неузнанным. Спрятаться там, где никто не ткнет в него пальцем, никто не произнесёт его имя, никто не кинется с просьбами сфотографироваться, никто не полезет обниматься.       Летние ночи во Франции тёплые, Гарри даже немного жарко в накинутой поверх футболки толстовке. Спрятав руки в карманах, он неспешно бредёт по лабиринту, стенами которого служит брезент множества палаток. Кругом — шум и гам. Болельщики возбуждённо галдят, закупаются сувенирами, скандируют кричалки и речёвки, поют песни. Периодически Гарри выхватывает из разномастного гомона своё имя и непроизвольно вздрагивает.       У самого края последнего сектора Гарри останавливается спиной к палаткам. Тёплый ветер колышет лаванду, отчего кажется, что по лиловому морю бегут волны. Сегодня мистер Уизли снова намекал на свадьбу. Миссис Уизли уже давно не намекает — считает вопрос решённым. Детали ожидаемого торжества она преспокойно обсуждает с Джинни, и Гарри даже периодически застаёт их обеих за выбором свадебной мантии или за составлением списка гостей. Видя Гарри, они радостно пытаются втянуть его в обсуждение, и он, забывая, куда шёл, второпях сбегает, на ходу сочиняя отговорки.       Жениться на Джинни ему совсем не хочется.       Он мог бы — они неплохо ладят. Оба играют в квиддич, пусть и в разных командах, оба любят мистера и миссис Уизли, оба дружат с Гермионой. Но на самом деле всё не так уж безоблачно, как Гарри порой пытается себя убедить.       Карьера у Джинни не клеится — она до сих пор сидит во втором составе «Холихедских гарпий». Ни о какой зависти, конечно, и речи не идёт, Джинни искренне радуется всякий раз, когда Гарри добивается успеха… однако её рассуждения о работе частенько задевают его и ставят в тупик. Джинни считает, что Гарри просто талантлив от природы и что ему ничего не стоило попасть в основной состав «Паддлмир Юнайтед», а через них — в сборную Англии. А значит, только ей приходится по-настоящему трудиться, только она устаёт на тренировках и сборах, только она с боем прорывается вперёд. Когда Гарри говорит, что к нему требования в два раза выше, чем к любому другому игроку — по понятным причинам, — она лишь отмахивается. А иногда так хочется просто поговорить… Обсудить сумасшедшего капитана, повёрнутого на спорте ещё больше, чем Оливер, хотя, казалось бы, куда уж больше. Или чтобы ему сказали, что, несмотря на все трудности, он справится. Но получает он только пренебрежение: мол, какие у тебя-то могут быть трудности, ты же Гарри Поттер!       Неприятным открытием стал и характер Джинни. То, что он на волне влюблённости воспринимал как гордость, оказалось категоричной неуступчивостью. То, что воспринималось как чувство юмора, оказалось грубой бестактностью. А то, в чём он видел умение постоять за себя, — банальной склочностью.       Ещё Гарри попросту её не хочет, и понятия не имеет, что с этим делать. Не с мистером Уизли же обсуждать отсутствие сексуального интереса к его дочери. Был бы жив Сириус…       — Боишься, Поттер?       Гарри растерянно оборачивается. Он не ожидал, что кто-нибудь узнает его в этих обносках и в натянутом на голову капюшоне. Взгляд мгновенно натыкается на белобрысую макушку, и сознание обжигает узнаванием. Драко Малфой. Как всегда — хорошо одетый, с идеально уложенными волосами и вечно недовольным прищуром серых глаз. Гарри уже видел его мельком пару часов назад — под руку с незнакомой миловидной девушкой, — но ему и в голову не пришло подойти поздороваться. На каком-то инстинктивном уровне он всё ещё предпочитает обходить Драко стороной, хотя они давно не студенты Хогвартса и делить им больше нечего.       — Да, — зачем-то отвечает Гарри. — Боюсь.       Мог бы вообще не отвечать или посоветовать отвалить, но ему хочется подчеркнуть, что он — уже не тот Гарри Поттер, какого Драко когда-то знал. Он вырос и перестал делить мир на друзей и врагов с былой категоричностью. Иногда люди — просто люди, даже если носят фамилии на букву «М». Больше не нужно ничего доказывать — всё давным-давно доказано и расставлено по местам.       — Смотри не упади от страха с метлы.       От манерной тягучести речи Драко, от по-детски наивных острот на Гарри неожиданно наплывает ностальгия по тем временам, когда от него зависел исход всего лишь школьного матча, а не мирового состязания на глазах более сотни тысяч волшебников. Но зачем Драко вообще подошёл, если до этого момента они, пересекаясь, удостаивали друг друга лишь кивками или сухими приветствиями?       — Ты бы на моём месте тоже испугался, — говорит Гарри.       — Я никогда не буду на твоём месте, — отвечает Драко.       Первым побуждением Гарри становится привычная агрессия. Хочется вскинуться, начать защищаться. Это ведь Драко Малфой, он не может не вложить в простую фразу завуалированного оскорбления. Но до Гарри вдруг доходит, что в словах Драко звучит вовсе не издёвка, а какая-то… тоска, что ли. Драко ведь когда-то любил квиддич. Чем он занимается теперь, Гарри понятия не имеет. Может быть, ничем, ведь его семья баснословно богата. Сложно представить Драко на работе. Разве что в политике, но вряд ли ему будет просто туда пробиться — с Чёрной Меткой-то на руке.       Разговор получается бестолковым. Ни тебе «привет», ни «как дела, спасибо, у меня тоже всё хорошо». Драко заговорил с ним, будто продолжая давным-давно прерванный спор, и пытаться свернуть всё в русло лёгкой непринуждённой беседы уже как-то глупо. Да и зачем? Гарри каждый день спрашивают о делах, но никто не спрашивает, боится ли он выйти на поле. Потому что он — Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил. Ему уже нечего бояться в этой жизни — после пережитого ужаса, после потерь, после сражения с убийцей своих родителей. А Гарри всё равно иррационально страшно, и никто не желает это понять.       — А хотел бы? — спрашивает он.       Драко как-то странно смотрит на него и вместо ответа говорит:       — Ты тут один? Без табора Уизли?       — Они на другом конце лагеря, — говорит Гарри, даже не задумываясь над тем, как его слова могут прозвучать. И судя по улыбке, мелькнувшей на губах Драко, тот всё правильно понимает.       Гарри очень не хочет быть неблагодарным, но всё, что связано с семьёй Уизли, в один миг стало для него неподъёмно-тяжёлым. Миссис Уизли, конечно, не простит ему разбитого сердца любимой дочери и вычеркнет из семейной жизни. Его перестанут приглашать на Рождество, перестанут присылать милые поздравления на Пасху и день рождения. Рон, в последнее время какой-то напряжённый, и вовсе не станет сдерживаться — разорвёт их и без того ослабевшую дружбу. Вообще-то, Гарри даже не против — он устал от Рона, вся жизнь которого свелась к попытке заменить собой погибшего Фреда. У Рона это всё равно плохо получается. Фред неповторим, и никто не находит в себе сил сказать Рону об этом напрямик.       Ещё Гарри устал от вечно измученной Гермионы, которая разрывается между требующим домашнего уюта Роном и работой. Устал от Джинни, которая упорно пытается перетащить к нему в дом свои вещи, хотя Гарри просил этого не делать и чётко давал понять, что к совместной жизни не готов. Устал от миссис Уизли, навязывающей ему ненужный брак и пропускающей мимо ушей его: «Но я не планировал свадьбу…». Устал от мистера Уизли, который отчего-то решил, что Гарри медлит с предложением лишь из страшной робости. Вынужденные разговоры о превратностях семейной жизни с мистером Уизли за стаканом огневиски, — самая кошмарная неловкость на свете.       — Так это, — Драко кивает на простирающиеся перед ними бархатные лавандовые поля, — побег?       — Просто хочу немного побыть один, — бормочет Гарри.       Ему чудовищно стыдно за свои мысли. Миссис Уизли так много для него сделала! Вся её семья. Он не вправе так с ними всеми поступать. Не вправе считать Рона балластом, а Джинни — грубой эгоисткой. Но ему так тошно… он за всю свою недолгую карьеру не проводил столько времени на тренировках, сколько в этом году — чтобы избежать лишних свиданий с Джинни. Иногда он просто сидел один в раздевалке, смотрел перед собой, слушая, как на поле перешучиваются (или переругиваются, в зависимости от настроения капитана) члены команды, и не мог заставить себя подняться.       Гарри как-то попытался обсудить всю эту ситуацию с Оливером, но тот лишь непонимающе на него посмотрел и спросил:       — А играть-то ты сможешь? Нам без тебя никак.       Сам Оливер не женат и, кажется, даже не собирается — в ближайшие годы точно. Толпы фанаток Гарри его раздражают (да и Джинни, требующая вовремя являться к ужину, ему тоже не слишком-то нравится), а своих поклонниц он попросту не замечает. Если бы Оливер был чуть меньше зациклен на работе, они с Гарри могли бы стать близкими друзьями, и потерять Рона было бы не так страшно. Но Оливер — это Оливер, и Гарри до сих пор лишь учится принимать его таким, какой он есть.       На волне тяготящих его мыслей Гарри вдруг понимает, что очень хочет поболтать с Драко. Просто так. Потому что Гарри ему ничем не обязан, ничего ему не должен — ни по работе, ни по совести. Для этого повзрослевшего Драко он — всего лишь «Поттер». Поэтому, когда Драко с неожиданной, невесть откуда взявшейся вежливостью спрашивает, не мешает ли он, Гарри быстро говорит:       — Нет. — И тут же добавляет: — Только… мы столько лет не общались. Я же тебя теперь совсем не знаю.       — Зато я тебя знаю. — Драко морщится. — Как был в каждой бочке затычка, так и остался. Все газеты пестрят заголовками и фотографиями с тобой. «Тот самый Гарри Поттер: одержит ли он очередную победу в своей жизни?».       Раньше Гарри задело бы пренебрежение Драко. Сейчас же он смеётся над его словами. И на душе сразу становится так легко, что страх немного сдаёт назад. Драко косится на него, как на ненормального, но Гарри всё равно. Он вдыхает полной грудью воздух, напоенный горько-сладким цветочным ароматом, и переводит взгляд на Драко — будто бы совсем не изменившегося за прошедшие годы. Нет, тут же поправляет он себя, всё-таки Драко изменился. Стал чуть выше, черты лица заострились, глаза будто бы выцвели. Он, конечно, не выглядит таким изнеможённым, каким был на шестом курсе и, тем более, во время войны, но что-то в нём неуловимо надломилось. Драко никогда не был сильным, а Волдеморт ломал и более крепких личностей.       Наверное, нечто такое отражается на лице Гарри — жалость или сочувствие, отчего Драко вдруг раздражённо хмурится. Гарри почти готов услышать какую-нибудь гадость, но к чему он точно оказывается не готов, так это к фигурке крошечного ловца в цветах Англии, которую Драко вытаскивает из кармана.       — Наконец-то выпустили твою фигурку в форме сборной, — сообщает тот, раскрывая ладонь, чтобы маленький Гарри мог поправить очки — совсем как настоящий, — и оглядеться. — Жаль, у меня не было такой в школе. Кинул бы её в кипящий котёл и посмотрел, что будет.       Не кинул бы — Гарри в этом уверен.       — Ты серьёзно купил мою фигурку?.. — всё ещё не веря своим глазам, спрашивает он.       — Почему бы и нет, — с напускным равнодушием отзывается Драко. — Хотя, пожалуй, поторопился. После твоего сегодняшнего провала они пойдут со скидкой.       Гарри поддаваться на его провокации, будто бы прощупывающие почву, не собирается. Школьная модель общения давно утратила свою актуальность, поэтому он спрашивает, рассчитывая подпортить Драко заведённый шаблон:       — Думаешь, я провалюсь?       Драко молчит. Выражение лица становится напряжённым, пальцы сжимаются в кулак, скрывая фигурку.       — Я поставил крупную сумму на победу Испании, — отвечает он, наконец. — Так что не подведи и сыграй как можно хуже.       Он разворачивается и уходит, а Гарри смотрит ему вслед и чувствует, как поверх серой пелены страха накладывается сияющее покрывало воодушевления. Если это вызов, тогда Гарри готов его принять. Малфоям будет полезно чуть-чуть обеднеть.       — Ну и где тебя черти носят, Гарри, — вскидывается Оливер, когда он возвращается к команде. — Мы уже думали, что тебя похитили.       — Похитили, — соглашается Гарри, — но я отбился. Сколько там до старта?..       Оставшиеся полтора часа он проводит среди своих: слушает последние наставления капитана (загонщика Ридли), утешает неожиданно расплакавшуюся охотницу в два раза старше себя, успокаивает Оливера, у которого трясутся руки. Трясучка пройдёт, как только Оливер возьмёт в руки метлу, но сейчас он страшно напуган, и Гарри хочется поделиться с ним — с единственным другом, не связанным с Уизли, — частичкой подаренной Драко уверенности.       Объявляют представление талисманов сборных, и команды выстраиваются для выхода. Охотница сглатывает, глубоко вздыхает, вытирает слёзы и вроде бы успокаивается. Оливер сосредоточенно смотрит в пространство перед собой. Капитан Ридли нервно постукивает по рукояти метлы кончиком пальца. Гарри не терпится скорее подняться в воздух.       Ожидание невыносимо.       Наконец звучит сигнал, призывающий к выходу. Они осёдлывают мётлы, взлетают и дают круг над полем — в противоположном от сборной Испании направлении. Погода хорошая, лётная. Ночное небо всё ещё ясное, только с запада наползают пригнанные ветром небрежные клочья облаков, серых на тёмном фоне. Взглядом Гарри пытается выхватить из толпы Драко, но в мельтешении человеческих лиц невозможно что-либо различить. Верхняя ложа, в которой расположились Уизли, тонет в свете; Драко, наверное, тоже где-то там. На место пониже он бы в жизни не согласился. Но тут выпускают мячи, звучит пронзительный свист, знаменующий начало матча, и все посторонние мысли покидают голову. Гарри сосредоточен лишь на двух вещах — на поиске снитча и на счёте.       Он быстро понимает, что ловец испанцев похуже, чем он сам, однако это ещё ничего не значит. Повторить судьбу Крама девятилетней давности нельзя. Пусть Крам тогда сделал то, что должен был, чтобы закончить матч на своих условиях, но Гарри нужна победа. Безоговорочная. Иначе перемывание ему костей так и не прекратится, и желчные статьи про то, что англичане взяли в команду Гарри Поттера лишь из-за его громкого имени, не иссякнут.       Охотники испанцев великолепны — они легко обводят охотников англичан, но капитан не зря молится на вратаря-Оливера. Тот практически не пропускает мячи, давая Гарри возможность выдохнуть, перестать торопиться и спокойно обшарить поле. Вражеский ловец пытается сесть Гарри на хвост, но угнаться за ним и разобраться во множестве ложных приёмов оказывается не в состоянии.       Когда Гарри ловит снитч, первые секунды он даже не осознаёт, что именно сжимает в руке. Оглушительный рёв стадиона на мгновение дезориентирует его, вгоняет в панику — вдруг он не уследил за разрывом очков и собственными руками отдал победу Испании? — но мечущийся взгляд натыкается на табло. Он всё сделал правильно. Англия выиграла.       Землю, когда они спешиваются, встряхивает от громоподобного крика, в который сливаются тысячи голосов. Гарри немного шатает; плачущий навзрыд Оливер порывисто обнимает его, и вдвоём они падают — ноги от нервного напряжения совсем ватные. Следом на них набрасываются загонщики и охотники, и так, огромным шаром, они катятся по траве. Сквозь белый шум Гарри различает скандирование отдельных слов: «Англия!», «Поттер!», «Ридли!» «Вуд!», и так по кругу.       Хочется бесконечно лежать навзничь, раскинув в стороны руки и спиной чувствуя яростную, отдающуюся в землю гудением любовь болельщиков, но судья требует подняться в ложу к министрам. Гарри нехотя встаёт и плетётся в самом хвосте команды. В голове царит восхитительная пустота. Ничто его не волнует, не тревожит. Сознание будто утекло в снитч, да так в нём и осталось.       В ложе команда принимает поздравления, начинается бесконечный круг объятий и рукопожатий. Перед глазами проносится огненный всполох — это Джинни бросается Гарри на шею, и он механически, отстранённо обнимает её в ответ. Мыслями он всё ещё там — на поле, где ничего никому не должен, где вся его вселенная сужена до крошечной золотой точки. Но мозг всё же начинает шевелиться — тяжело, неповоротливо. Гарри терзает тревожная, мнительная мысль: вдруг Джинни ждёт, что он сделает предложение прямо сейчас, при всех, когда за каждым из игроков следят тысячи глаз? Он ведь поцеловал её когда-то после выигранного матча в Хогвартсе — с этого и начались их отношения.       Предложение он, конечно же, не делает. Украдкой он бросает взгляд на миссис Уизли, однако та, вроде бы, не кажется разочарованной — улыбается, плачет даже. Джинни всё никак не отлипает, и министру Испании приходится через неё тянуть Гарри руку для пожатия. По щекам испанца текут слёзы, но он улыбается и с жаром на ломаном английском рассыпается в поздравлениях.       Постаревший мистер Малфой в дальнем конце ложи негромко переговаривается с женой и той самой девушкой, которую Гарри ранее приметил в компании Драко. Все трое выглядят довольными. На Гарри им, конечно, наплевать, но команда их страны победила — почему бы и не радоваться? Драко с ними почему-то нет, и Гарри ощущает болезненный укол разочарования.       — Я поставил на то, что ты поймаешь снитч именно на этих минутах, — шепчет ему на ухо Джордж. — Представляешь, какое состояние я теперь получу?       Гарри вдруг становится очень плохо, и он давит в себе поднявшийся вихрь неприятных чувств. Хлопает Джорджа по плечу, а сам вспоминает Фреда и то, как близнецы когда-то точно так же делали ставки на Крама. А ещё злится на не дождавшегося его Драко. Поверх всего этого давящей стеной надвигается реальность, в которой он обязан жениться на Джинни. И Гермиона почему-то очень грустная, хоть и выжимает из себя улыбку. «Поссорились», — догадывается Гарри, но влезать в семейные разборки не собирается. Потом как-нибудь поговорит с Гермионой. Может, если она поделится своими переживаниями по поводу Рона, тогда и его не станет упрекать за ситуацию Джинни.       Рон и Чарли тоже делали ставки, и вчетвером они идут вниз, чтобы получить деньги. Гарри — за компанию, и чтобы вырваться, наконец, из объятий Джинни. И там, в шумной толпе из жаждущих получить выигрыши, Гарри видит Драко. Тот укладывает в кошелёк монета за монетой огромную сумму и светится довольством. Он стоит к ним вполоборота, не глядя по сторонам, и Гарри не может отказать себе в удовольствии его подловить. Пропустив Джорджа, Рона и Чарли вперёд, он подкрадывается к Драко сзади и громко произносит:       — Ты же сказал, что поставил на Испанию.       Драко вздрагивает, едва не выронив деньги, и воровато оборачивается, а заметив Гарри, недовольно кривит губы и говорит:       — Тебя это не касается, Поттер. Дай пройти. — Изрядно потяжелевший кошелёк захлопывается и исчезает в складках его мантии. — Меня ждут.       Но Гарри лишь отступает настолько, чтобы другие могли беспрепятственно подойти к распорядителю за выигрышем. Вовсе Драко не ждут, он придумал это только что. Когда Гарри уходил, мистер и миссис Малфой были заняты беседой с министром магии Франции.       Где-то позади Джордж, Рон и Чарли подсчитывают заработанные галлеоны. В отличие от Джорджа, который действительно выиграл приличное количество золота, Рон и Чарли сделали маленькие ставки на то, что снитч поймает Гарри, а потому их выигрыш составил всего несколько галлеонов.       — Ну что ты пристал, Поттер, — шипит Драко. — Да, я поставил на тебя. Я же не идиот, чтобы столько денег впустую потерять. Доволен?       — Очень, — отвечает Гарри.       На лице расплывается глупая ухмылка. Драко фырчит, качает головой и обходит его, неловко задевая плечом в растекающейся со всех сторон толпе.       — Чего этот хрыч от тебя хотел? — спрашивает подошедший Рон.       — Э… да ничего. Поздоровался просто. Вы всё? Меня сейчас задавят.       Остаток вечера проходит в шумном праздновании, во вспышках фотокамер, в раздаче многочисленных автографов. Лагерь гудит. Драко Гарри больше не встречает, зато Джинни не отходит от него ни на шаг, будто пытаясь дать знать всему миру, что вот она — девушка Гарри Поттера. Он этому почти рад, потому что присутствие Джинни избавляет его он назойливого внимания поклонниц. Но вот тискаться и обжиматься совсем не хочется, поэтому Гарри дожидается пика праздника и сообщает, что отправляется домой.       Джинни рвётся с ним — приготовить ужин, — но Гарри вежливо отказывает. Говорит — и при этом почти не лукавит, — что с трудом стоит на ногах и мечтает упасть лицом в подушку. Перед завтрашней пресс-конференцией ему нужно выспаться, желательно — в одиночестве. Он аппарирует, шум толпы смолкает, и вокруг растекается блаженное безмолвие уже ставшего родным дома.       Джинни дом не нравится — слишком маленький и скромный, ей хочется больше пространства и пару запасных комнат для гипотетических детей. Но для Гарри этот дом — лучший на свете. Потому что — его. Купленный на заработанные им деньги, обставленный так, как ему нравится, пусть даже везде и разбросаны вещи Джинни, а бежевые кухонные занавески она то и дело порывается сменить.       Гарри честно выполняет данное Джинни обещание и сразу же ложится в постель, но сон не идёт — организм переутомлён и перевозбуждён. В голове до сих пор не угнездилась мысль о победе, и Гарри несколько часов ворочается, мысленно проигрывая всевозможные варианты развития событий и гадая, где бы он мог быть побыстрее и половчее.       Наутро, чувствуя себя совершенно разбитым, но невозможно счастливым, Гарри делает себе растворимый кофе с каплей огневиски, на который подсел последний год. Времени до пресс-конференции ещё навалом, поэтому он садится за кухонный стол и принимается писать письмо. Ему любопытно, кем же всё-таки работает Драко. И кто та миловидная девушка, с которой он был на матче. И много всего ещё, так что письмо получается каким-то необычайно длинным. Драко, возможно, сожжёт его, не распечатывая — просто посмотрит на имя отправителя и бросит в камин, поэтому Гарри на ответ не очень-то надеется. Однако на следующий день в обед к нему в окно стучится клювом ушастый филин, очень похожий на того, который доставлял почту Малфоев в Хогвартсе.       В письме легко считывается характер Драко. Оно не сочится ядом, как могло бы быть в детстве, но пронизано тонкой иронией, которая приводит Гарри в полный восторг. Оказывается, девушку зовут Астория и она близкая подруга Драко, заменившая тупоголовых кретинов в его окружении. Работы у него нет, потому что она ему попросту не нужна. «И не припомню, чтобы просил тебя писать мне письма, Поттер», — сообщается в конце.       Они переписываются так целую неделю, пока Гарри отдыхает от тренировок и внимания репортёров. Он торчит дома, целыми днями спит, ест, а потом снова спит, изредка вынужденно прерываясь на визиты Джинни. Первые несколько дней отпуска она его не трогает, но на третий вечер не выдерживает и заявляется без предупреждения.       — Тебе не кажется, что ты торопишь события? — в который раз начинает он. Джинни в этот момент принимается за приготовление ужина, хотя Гарри её о готовке не просил. Ему, вообще-то, и самому нравится готовить. Пусть получается так себе, процесс расслабляет и помогает очистить голову. Он до сих пор не привык к тому, что может просто пойти в магазин, купить понравившиеся продукты и приготовить из них то, что в голову взбредёт, а если получится невкусно, так и некому его в этом упрекнуть.       — Разве? — спрашивает Джинни, завязывая фартук.       — Да. Я хотел поесть пиццы из пиццерии через дорогу. И, Джинни… миссис Уизли сегодня спросила, не против ли я играть свадьбу осенью. Но я же говорил, что не…       — Я тогда сбегаю за пиццей, ладно? — перебивает его Джинни и, весело улыбнувшись, сбрасывает с себя фартук. — Только дай мне магловских денег.       — Возьми в кармане пальто, — со вздохом отвечает Гарри.       Оставшись один, он садится за кухонный стол и пьёт растворимый кофе с чайной ложкой огневиски — третью кружку за полчаса. Он чувствует себя загнанным в ловушку — потерянным в лабиринте, из которого нет выхода. Что бы он ни сделал, как бы ни поступил, кто-то останется несчастным. Вопрос только в том, кто из них это будет. Наверное, стоит поговорить с мистером Уизли, чтобы он помог сгладить углы неизбежного разрыва и как-то повлиял на миссис Уизли. Может, когда Гарри и Джинни расстанутся, миссис Уизли сможет писать ему хотя бы раз в год?       После ужина, проведённого за нейтральным повседневным разговором, Джинни идёт спать к нему в постель, а сам он, немного пьяный из-за огневиски в кофе, остаётся смотреть магловский телевизор.       — Можно подумать, ты жениться на Молли Уизли собираешься, а не на её дочери, — говорит Драко, когда днём позже они сидят на кухне у Гарри дома.       Драко кривится абсолютно от всего: от невзрачного дома («С твоими огромными доходами мог бы позволить себе что-нибудь более презентабельное»), от обстановки («Дизайнером тебе не быть, Поттер»), от растворимого кофе («Ты что, американец, чтобы пить эту бурду? Я пришлю тебе нормальный кофе. Замолчи, я твоего согласия не спрашивал»). Зато ему нравятся бежевые занавески. И он даже тепло улыбается, замечая в гардеробной угол, отведённый под квиддич: несколько мётел разных моделей, включая старую-добрую Молнию, форма «Паддлмир Юнайтед» и форма сборной Англии, домашняя и выездная, каждой несколько комплектов, коробка с мячами, средства по уходу.       Решение пригласить Драко было спонтанным — Гарри просто понял, что скоро сойдёт с ума из-за всего, что на него навалилось. Скованность, возникшая с приходом Драко, на удивление быстро улетучивается, и разговор неизбежно перетекает в обсуждение личных тем, так что Гарри позволяет себе немного откровенности, а заодно выясняет мимоходом, что Драко не женат и даже ни с кем не встречается.       На следующий день Гарри снова приглашает его к себе на обед. И на ужин через пару дней.       И на завтрак в пятницу тоже.       Ни одно из приглашений Драко не игнорирует, хотя каждый раз не забывает упомянуть, что у него есть дела и поинтереснее, чем коротание вечера с каким-то там Поттером. «В конце концов, — говорит он, — что ты такого сделал? Всего лишь взял Кубок Мира по Квиддичу. Это каждый может». Гарри смеётся над его неприкрытым сарказмом, а внутренне обмякает от облегчения, ведь Драко ему в заслуги ставит именно кубок, а не войну и даже не выживание под смертельным заклятьем. Кубком, в отличие от всех этих трагедий, он вправе гордиться.       К пятничному совместному завтраку Драко, закатав рукава мантии, варит в джезве принесённый с собой свежемолотый кофе. Драко удивительно органично смотрится на этой маленькой кухне с бежевыми занавесками, окутанный горьковато-ореховым кофейным ароматом и ярким, бьющим в окна светом утреннего солнца. Когда Гарри, занятый приготовлением яичницы, случайно соприкасается с ним то плечом, то рукой, Драко делает вид, будто ничего не замечает. Его выдаёт только мимолётное движение бровей — секундная хмурость, тенью пробегающая по лицу.       Месячный отпуск стремительно заканчивается и начинается Ад — серия командных интервью, во время которых Гарри не знает, куда себя деть и совсем уж тушуется на вопросах о личной жизни. Чтобы хоть как-то поднять себе настроение после тяжёлого общения с дотошными журналистами, он приглашает Драко на первую в этом сезоне тренировку. Гермиону и Рона он тоже приглашал, и много раз, но они никогда не приходят. Гермиона даже спать не успевает, а Рон… со своими нереализованными мечтами о спортивной карьере тему квиддича он предпочитает обходить стороной. Миссис Уизли при любом упоминании квиддича принимается восторженно восхвалять семейный талант: Чарли мог бы сделать головокружительную карьеру, если бы не променял квиддич на драконов, и Фред с Джорджем тоже могли бы, если бы не. И Джинни обязательно ждёт в спорте великое будущее. Про Рона она не говорит ничего, хотя в школе он играл вполне неплохо. Рон, некогда яростный болельщик, притворяется, что очень даже рад за карьеры Гарри и Джинни, но настроение у него неукоснительно портится. Гарри пытается входить в положение, пытается быть внимательным и чутким другом, но с каждым годом это становится всё труднее. Он устал. С Дурслями ему тоже годами приходилось быть внимательным и чутким.       День тренировки выдаётся отвратительным — пасмурным, ветреным, с мелким моросящим дождём, грозящим перерасти в ливень. Оливер в такие дни особенно невыносим, но Гарри вопреки всему чувствует себя превосходно. Он отдохнул, восстановил силы, а присутствие наблюдающего за тренировкой Драко, с которым он провёл большую часть отпуска, каким-то неведомым образом прибавляет ему очков воодушевления.       — Какой-то ты бодрый сегодня, — с подозрением отмечает Оливер, когда они, уставшие и мокрые, тащатся в раздевалку.       Над головами раздаётся раскат грома — предвестник близящегося ливня. Гарри малодушно радуется тому, что тренировка закончилась вовремя — Драко бы ему не простил трёх часов под проливным дождём.       — У меня хорошее настроение, — отвечает Гарри. В раздевалку он входит последним и плотно закрывает за собой дверь. Рокот грома становится почти неслышимым. Остальные члены команды, не обращая на них внимания, разбредаются по углам и переговариваются о своём. — Ни за что не угадаешь, кого я привёл сегодня на тренировку.       — Я толком его не разглядел. — Оливер стаскивает с себя влажную от мороси мантию и сушит её с помощью волшебной палочки. — Твой новый друг?       — Откуда мне взять новых друзей, Оливер? — спрашивает Гарри. — Я же сутками пропадаю с вами на стадионе. Отпуск не в счёт.       — И правильно делаешь. — Оливер в миг серьёзнеет. Высушенная и сложенная мантия отправляется в шкафчик с именной табличкой на дверце. — Ты показал отличный результат на чемпионате, но это не повод расслабляться. К следующему чемпионату от нас будут ждать ещё более грандиозной победы, прыжка выше головы…       — Мы говорили о моём «друге», Оливер, — напоминает Гарри.       — Ах, да. Так кто это?       — Драко Малфой.       Он произносит это имя с некоторой опаской — ждёт, что Оливер рассердится и начнёт выговаривать ему за «слизеринца» на поле. Рон бы начал. Он до сих пор кривится, пересекаясь с Драко в министерстве или в Косом переулке, демонстративно отворачивается и некрасиво гримасничает. Говорит он о Драко исключительно уничижительно. Отчасти Гарри может его понять, ведь в школе мишенью Драко часто становился именно Рон, однако такое нарочитое пренебрежение от двадцатитрехлетнего парня выглядит совсем уж по-дурацки. Гарри, в конце концов, в школе тоже опускался до оскорблений и даже проходился по матери Драко. Сам Драко ему этого ни разу не припомнил.       Лицо Оливера вдруг просветляется, и он говорит:       — Так этот Малфой до сих пор интересуется квиддичем?       — Ты хоть помнишь его? — спрашивает Гарри, укладывая метлу в водоотталкивающий чехол. За своими мётлами он следит с маниакальной ревностностью. Джордж шутит иногда, что Гарри покусал Оливер, и что по полнолуниям они вдвоём вместо сна остервенело полируют свои мётлы.       — Ну разумеется, я помню всех, против кого играл в школе, — отвечает Оливер. — Летал он неплохо, да и метла у него была крутая, особенно против наших. Но ловец из него был не ахти. Тем более — против тебя. Зря он эту позицию выбрал, лучше бы попробовал себя в роли охотника. Он выше тебя, но тоже достаточно вёрткий. Мог бы стать занозой в заднице, если бы потренировался…       — Оливер, остановись, — взмаливается Гарри. — Почему мы снова говорим о квиддиче?       — Мы говорим о Малфое, — невозмутимо возражает Оливер. — О Малфое в квиддиче. И нечего закатывать глаза. Так вы теперь друзья?       — Ну… — Гарри мнётся. С Роном он бы никогда в жизни не посмел завести подобный разговор, но Оливер — другое дело. В его парадигме мира люди делятся на две категории: те, кто горят квиддичем, и все остальные. А всякие жёны, дети, друзья, мальчики, девочки его не волнуют. — Может быть, и не только…       Сказать о своей симпатии открыто Гарри всё-таки стесняется, поэтому лишь аккуратно намекает. И Оливер задаёт тот единственный вопрос, который наиболее уместен в разговоре на столь скользкую тему:       — Он же болеет за «Паддлмир Юнайтед»?       Из груди вырывается нервный смешок. Гарри понятия не имеет, за какую команду болеет Драко. Если он и болеет за «Паддлмир Юнайтед», то ни за что на свете в этом не признается.       Оставив охотников и загонщиков обсуждать, какая страна будет принимать Чемпионат Мира в следующий раз, Гарри с Оливером выходят под открытое небо, и на них обрушивается стена дождя. Драко, недовольный и мокрый, как нахохлившийся воробей, спешит к ним.       — Это Оливер Вуд, наш вратарь, — говорит Гарри. — Ты же помнишь его? Он играл в команде Гриффиндора, когда мы учились с первого по третий курсы.       — Не помню, — отвечает Драко — из вредности. Оливера он, конечно, узнал и вспомнил — по глазам видно. Раньше Гарри не замечал, какой у Драко выразительный взгляд, и что все эмоции написаны у него на лице. Или просто не хотел замечать — в школе уж точно.       Оливер, придерживая висящую на плече зачехлённую метлу, протягивает руку, а когда Драко не отвечает на пожатие, сам хватает его ладонь и начинает трясти, да так воодушевлённо, что во все стороны летят дождевые брызги.       — Это здорово, что ты пришёл на тренировку, — говорит он, щурясь от дождя. — Мы как раз обсуждали твою игру в школе, и я говорил Гарри, что из тебя получился бы неплохой охотник. Жаль, ты бросил спорт. Теперь, конечно, уже поздновато начинать. Сколько там вам обоим лет?       — Двадцать три, — напоминает Гарри.       — Ну что ж, приходи ещё. У нас скоро домашний матч с «Пушками Педдл», не пропусти. Пока, Гарри.       Освободив, наконец, ладонь Драко из крепкой хватки, Оливер отходит от них на несколько шагов и с негромким хлопком аппарирует.       — Он псих, — мрачно сообщает Драко, разминая кисть руки, и Гарри со смехом отвечает:       — Полнейший.       На следующую тренировку Драко не приходит, но, к удивлению Гарри, даёт себе труд объясниться в письме — день рождения матери. Бестолково летая по полю за снитчем, Гарри вспоминает вечно недовольное лицо Нарциссы Малфой, потом — свою крепкую неприязнь к Люциусу Малфою, и задумывается: почему жизнь повернулась так странно? Почему мистера и миссис Уизли, в отличие от четы Малфоев, он обожает, однако полюбить их дочь по-настоящему так и не смог?       От мыслей его отвлекает влетевший в живот бладжер, посланный озверевшим из-за его невнимательности капитаном. Рёбра из-за удара горят огнём, но раздражение помогает Гарри собраться, и он из принципа демонстративно ловит снитч возле самого уха капитана.       В воскресенье Драко приходит на стадион сам — без приглашения. Пока он внимательно наблюдает за игрой, Гарри чувствует себя способным прямо сейчас снова взять Кубок Мира, и даже подзатыльник от чем-то там недовольного капитана не портит настроения. Мысли заняты только одним: как бы задержать Драко на подольше. Куда-нибудь пригласить? И когда Драко после тренировки вдруг сам предлагает аппарировать к «Дырявому котлу», Гарри от неожиданности брякает:       — У нас будет свидание?       Драко злобно на него зыркает.       — Спятил, Поттер?       — Значит, свидание, — решает Гарри.       В «Дырявом котле» Драко почему-то становится особенно раздражённым и напряжённым. Гарри, присматриваясь к нему, отмечает мельчайшие изменения в мимике, в жестах, в позе, в интонациях. Обычно он не особо внимателен к людям, но наблюдать за Драко ему нравится. Сам Драко ему нравится. И эта мысль подводит Гарри к простому выводу: с Джинни придётся поговорить, даже если она снова его перебьёт, или сменит тему, или, как это иногда бывает, убежит под надуманным предлогом. Гарри даже готов использовать парализующие чары, если потребуется. А вот обсуждать разрыв с мистером или миссис Уизли он передумал. Драко ведь прав — Гарри встречается с их дочерью, а не с ними. Если они не сумеют разграничить их отношения… что ж, Гарри будет трудно это пережить, но он как-нибудь справится, как справлялся всегда. Ему не привыкать к одиночеству. А оставаться с Джинни и дальше нечестно — по отношению к самому себе в первую очередь. Он заслужил возможность хоть немного подумать о своём комфорте. Ему ведь больше не нужно никого спасать. Он просто Гарри. Просто ловец «Паддлмир Юнайтед». Просто друг сына мистера и миссис Уизли. Просто бывший парень их дочери. Так ведь бывает — люди расходятся. Это не смертельно.       Он повторяет эти тезисы про себя, словно мантру, бесконечное количество раз.       — Что ты на меня так уставился? — спрашивает Драко. Его длинные бледные пальцы сомкнуты вокруг толстостенного стакана с огневиски, который он почти не пьёт.       — Да просто. — Гарри пожимает плечами и делает маленький глоток. — Думаю о Джинни.       — Понятно, — тянет Драко, и до Гарри доходит, что именно он только что ляпнул.       — Вернее, думаю о том, что сам всё порчу и нужно бы уже с этой ситуацией разобраться. Хотя, возможно, всё закончится проклятием в мою сторону, и в следующий раз ты увидишь меня на моих похоронах.       Драко не улыбается, но Гарри и самому не весело. Однако он напоминает себе, где и с кем находится. Он уставший после любимой работы. В душном, но уже родном пабе, битком набитом волшебниками. С огневиски на донышке гранёного стакана. Сидит напротив Драко Малфоя, вся детская ненависть к которому теперь откликается внутри совсем иными чувствами — неожиданными, но будто бы... правильными.       Ещё он думает о том, каково Драко было все эти годы — как он справлялся с общественным давлением и с чувством вины. Вспоминая школьное время и обсуждая всё на свете, от квиддича до факультетских призраков, они неизменно обходили стороной запретную тему войны и всего с ней связанного, однако теперь Гарри остро хочется поговорить об этом. Волдеморт — важная часть их жизней, от этого никуда не деться.       Но «Дырявый котёл» — неподходящее место для таких разговоров. Поэтому, когда Драко снова приходит на тренировку, на сей раз — вечернюю, Гарри спрашивает:       — Может, пойдём потом ко мне? У меня есть немного огневиски.       — Чтобы опять вломилась твоя подружка? — Драко фыркает. — Нет уж, спасибо.       Неделю назад Джинни действительно пришла, когда они с Драко по обыкновению сидели на кухне и обсуждали работу министерства. На Драко она уставилась, как на чаёвничающего дементора, и ледяным тоном поинтересовалась, что «этот» здесь делает. Драко её открытой неприязнью не впечатлился, но, к счастью, встревать в словесную перепалку не стал, предоставив Гарри самому разбираться с назревающим конфликтом. Разобраться с конфликтом Гарри, впрочем, не удалось — Джинни ушла наверх прежде, чем он успел открыть рот. До самого ухода Драко она просидела в спальне и остаток дня вела себя так, словно приглашением Драко Гарри оскорбил её лично и всю её семью до седьмого колена.       Приходить к Гарри домой с тех пор Драко перестал.       — Пожалуйста? — говорит Гарри.       Начинается дождь. Драко вздыхает, будто бы смиряясь с его компанией на весь вечер, и говорит:       — Ладно. Но не к тебе — ко мне.       — В Малфой-мэнор? — удивляется Гарри.       По лицу Драко пробегает тень. Он кривится, как от зубной боли, но всё-таки отвечает:       — Разумеется, нет. Я там больше не живу.       — Почему?       — Сам-то как думаешь?       Гарри прикусывает язык, вспоминая, что происходило в Малфой-мэноре во времена войны. Даже ему, пожалуй, не хотелось бы там появляться, что уж говорить о Драко. Каково это — когда родной дом, в котором прошло твоё детство, превращают в тюрьму, а в красивых спальнях поселяют всякое отребье, слепо поклоняющееся убийце? Гарри не знает — у него-то в детстве никогда не было места, которое он мог назвать домом. Но, будь он Драко, вряд ли захотел бы продолжать жить в пыточной, пропитанной воспоминаниями о страхе и унижениях.       Новый дом Драко совсем не такой грандиозный, как Малфой-мэнор. Гарри нравится. Вместо огромного георгианского особняка — аккуратный викторианский дом с башенкой по центру. Снаружи дом, утопающий в зелени, кажется уютным, однако внутри будто бы не обжит. Но, по крайней мере, ничто в доме не кричит о роскоши, хотя Гарри не взялся бы утверждать, что один только тюльпановидный бокал-снифтер, который Драко ему подаёт, не стоит как его месячная зарплата.       С помощью волшебной палочки Драко разжигает огонь в камине, садится в кресло и вытягивает длинные ноги. Гарри остаётся стоять — ему интересно осмотреться, и Драко вроде как не возражает. В бокалах плещется какая-то тёмно-янтарная жидкость с мягким древесным ароматом, а на каминной полке Гарри замечает свою фигурку, купленную Драко на матче. И рядом — ещё одну, но в форме «Паддлмир Юнайтед». Чары из неё почти выдохлись — выпуск старый, — и крохотный Гарри в синей одежде едва-едва шевелится.       — Помнишь, — неслышно ступая по ковру, Гарри отходит к окну и поднимает бокал, чтобы посмотреть жидкость на просвет, — когда мы встретились на матче, я спросил, хотел бы ты быть на моём месте.       — Не помню ничего такого, — отвечает Драко.       За окном шумит осенний дождь. В чёрных стёклах отражается гостиная: видно Драко, раскинувшегося в кресле, и краешек камина. Ещё Гарри видит себя — взъерошенного, в очках и со шрамом, который больше не скрыт под чёлкой. Его теперь и без шрама прекрасно знают в лицо.       — Да всё ты помнишь, — со смешком говорит Гарри. — Но тогда ты не ответил. Тебе же нравится квиддич, мог бы заняться им. Оливер кого попало хвалить не будет.       — Нет, не мог бы, — отрезает Драко — так резко, что Гарри удивлённо оборачивается. — Ты же знаешь, что такое большой спорт — известность.       — Ты всегда её хотел, — отмечает Гарри.       — Хотел. Но что она мне даст — теперь? Журналистов, которые будут копаться в моём прошлом и, захлёбываясь от восторга, превращать меня в убийцу, лично порешившего десятки волшебников? «Сенсация: Пожиратель Смерти в рядах "Паддлмир Юнайтед"! Выживет ли знаменитый Гарри Поттер после очередной тренировки?»       — Так ты болеешь за «Паддлмир Юнайтед», раз хотел бы играть с нами?       — Иди ты.       — Нет, серьёзно. Это важно. Оливер мне уже весь мозг выел по этому поводу.       — Да, Поттер, я болею за «Паддлмир Юнайтед». За кого мне ещё болеть — за «Гарпий», в которых играет твоя подружка? — Драко морщится, как от неприятного запаха. — Не смеши. Но это всё не важно, спорт для меня закрыт. Я не убийца, но волновать это никого не будет.       Гарри отвечает не сразу. В молчании он покачивает в руке бокал и смотрит, как разгорается сильнее огонь: как лижет дрова, как дрожит от сквозняка, как коптит кирпичную кладку камина. На периферии зрения — Драко, который делает глоток и ставит опустевший бокал на подлокотник кресла.       — Зато теперь ты понимаешь, каково мне было в школе. Все, включая тебя, видели во мне кого угодно, но только не обычного ребёнка, которым я был.       — Мне жаль, — говорит Драко. — Это ты хочешь услышать?       — Толку мне от твоих сожалений, — отвечает Гарри. — Я просто не понимаю, почему ты, имея столько возможностей, ничем не занят.       — Одно время я хотел пойти в аврорат, — неожиданно говорит Драко. — Но передумал.       Гарри смотрит на него во все глаза. Проще представить Драко охотником в ярко-оранжевой форме «Пушек Педдл» (и лицо Рона в такой ситуации), чем аврором.       — Из-за метки?       — Нет, не из-за неё. Испугался. Я не понимаю, как ты всё время это делаешь, — он абстрактно поводит перед собой рукой, — лезешь на рожон с палочкой наголо. Как все эти люди ежедневно рискуют собой ради тех, кто им даже «спасибо» не скажет. Я так не могу. Я не боец.       — Ну… — Гарри отпивает янтарной жидкости, и во рту разливается пряное шоколадное тепло. — Занятие всё равно какое-то нужно. Можешь, например, делать мне кофе по утрам. Или заваривать по вечерам тот дорогущий индийский чай, что ты приносил во вторник.       — Это был китайский чай, Поттер. У тебя начисто отсутствует вкус. — Опомнившись, он напускает на себя рассерженный вид: — И вообще, что ты несёшь?! Заведи себе, наконец, домовика!       Гарри прячет улыбку за бокалом и переводит разговор на нейтральную тему. Они долго обсуждают предстоящую гонку за министерское кресло, и Драко вскользь упоминает Гермиону. Говорит, что хотел бы поддержать её кампанию в будущем и даже вложиться финансово, но не уверен, что сама Гермиона не швырнёт эти деньги ему в лицо. В её способности выдержать напряжённую конкуренцию он тоже сомневается — очень уж она прямая, сломается. В голосе, когда Драко говорит о Гермионе, сквозит неприязнь, но есть в его интонациях и то, чего никогда не было прежде — уважение. Гарри распирает от признательности за то, что Драко, который, в общем-то, ничего никому не должен, и которого никто не упрекнул бы за возвращение к былым стандартам высокомерия, пытается быть человеком. И в первую очередь — пытается относиться приемлемо к его друзьям.       — У тебя выражение лица, как у умственно отсталого, — сообщает Драко, и Гарри понимает, что окончательно влюблён.       Искоса он наблюдает за тем, как Драко встаёт, чтобы налить себе ещё немного янтарной жидкости, которая на поверку оказывается какой-то разновидностью колдовского бренди. Графин с бренди венчает хрустальная пробка — крупная, гранёная, похожая на мистический бриллиант, наполненный отражённым светом пламени. Подхватив бокал, Драко подходит ближе, чтобы полюбоваться разыгравшейся за окном непогодой. Гарри обдаёт слабой, но отчётливой волной парфюма — смесью лаванды с корицей, лимоном и чем-то сладким.       Он прикусывает губу — до боли, и всматривается в отражение в стекле — до помутнения в глазах. Драко кладёт ладонь ему на плечо, склоняет голову — будто бы вслушивается во что-то. Сердце бухает в груди так громко, что кажется, будто именно этот гулкий стук Драко пытается различить сквозь треск поленьев в камине и шелест дождя. Прикосновение невинное, почти что приятельское, однако от него Гарри прошибает болезненной дрожью.       В отражении — смутная фигура Драко. В груди — ком раскалённых углей, сплетение чувств — напряжённых и обречённых, будто перед смертью.       — Не надо, — сипло говорит Гарри. Во рту внезапно пересохло, язык еле ворочается. Он напряжённо сглатывает. — Джинни…       — Джинни Уизли, — отвечает Драко — негромко, но чётко, — твоя проблема. Не моя.       Гарри чувствует затылком его тёплое дыхание. Чувствует спиной его тело. Кожу обжигает прикосновением губ, когда Драко невесомо целует его в шею, не обнимая, не прижимаясь ближе — будто фантом, бередящий душу и разгоняющий сердцебиение. Гарри ведёт от этого лёгкого прикосновения, здравый смысл стекает куда-то вниз. Он порывисто разворачивается, но Драко не даёт себя поцеловать. Вместо этого он отстраняется, оставляя после своей близости гнетущий холод, и говорит:       — Тебе пора.       Голос у Драко чуть дрожащий, взволнованный — владеть собой он совсем не умеет, — и Гарри понимает: ему правда пора. Потому что — прощения не будет. Ни от Джинни, которая не заслужила измен. Ни от Драко, чьё болезненное самолюбие никогда не позволит ему оставаться на вторых ролях. Ни от себя самого.       На тренировках Гарри начинает ошибаться. Ни о чём и ни о ком, кроме Драко, думать не получается, и капитан Ридли орёт до хрипоты, когда вместо того, чтобы ловить снитч, Гарри тупо зависает в воздухе. Оливер давит, требуя собраться и перестать валять дурака, пока капитан не психанул и не попытался вправить ему мозги бладжером. За семейным ужином, на котором Гарри чувствует себя чужим, миссис Уизли намекает Джинни перестать так рваться в основной состав «Холихедских Гарпий», ведь ей, возможно, через годик-другой придётся рожать. И смотрит при этом на Гарри — хитро так, с тёплой материнской улыбкой.       Когда миссис Уизли спрашивает, почему Гарри такой бледный и отчего не ест, он извиняется и уходит из-за стола. Его мутит, и он не понимает, почему. Перед уходом он ловит внимательный взгляд Джорджа, но чувствует себя слишком плохо, чтобы придавать этому значение.       Следующим вечером, когда Гарри заходит в магазин Уизли — купить Драко в подарок милую безделушку, чтобы тот повертел её в руках и сказал что-нибудь в духе: «Ничего глупее не придумал, Поттер?» — Джордж неожиданно предлагает поговорить. Наверху — где не услышит работающий за прилавком Рон. Они заходят в крохотную гостиную на втором этаже, занимают кресла, и Гарри взволнованно спрашивает:       — Всё хорошо?       — Это я у тебя должен интересоваться, — с негромким смешком отвечает Джордж. — Мама сильно на тебя давит, да?       — Вовсе нет, — бубнит Гарри. Он как на иголках и всё не может усесться поудобнее. — То есть... да. Немного. Слишком.       Джордж вздыхает.       — Я говорил с ней на эту тему, но она не понимает.       — Ты? Говорил?..       — Ну конечно, Гарри. Ты же не думаешь, что мы все поголовно слепые? — На сей раз усмешка Джорджа выходит невесёлой. — Гермиона очень обеспокоена. И даже Чарли заметил, что мама перебарщивает, а он, знаешь, редко замечает кого-то кроме драконов. Ну, Перси, разумеется, чихать хотел на вас с Джинни, но на то он и Перси...       — Когда это Гермиона успевает побеспокоиться обо мне? — сконфужено говорит Гарри. Становится стыдно. Он-то никаких попыток помочь или хотя бы поддержать не делал — только жалел себя самого. Собирался, конечно, поговорить с ней… Но это было почти два месяца назад.       — Ну, такая уж она у нас, да? — Джордж ему подмигивает. — В общем, я просто хотел сказать: не бери на себя слишком много, Гарри, хорошо? Тебя выжали, как губку. Даже не представляю, какой это был стресс… Ну, чемпионат. По-моему, ты ещё не отошёл от него.       — Да всё нормально, — уверяет его Гарри, хотя вовсе в этом не уверен.       Джордж отмахивается.       — Мне-то не ври. В общем, Гарри... мой тебе совет: думай о себе побольше, ладно? Мама тебя любит, но ты же знаешь, какая у неё слепая и порой удушливая любовь. Её нужно иногда тормозить, иначе она, как паровоз, сшибёт тебя и размажет по рельсам.       Снизу доносится окрик Рона, и Джордж, извинившись, уходит. Гарри задерживается, чтобы побыть немного в комнате, которая когда-то была обжита Фредом. Вещей Анджелины тут нет, но это кажется до странного правильным. Интересно, бывает ли она здесь вообще?       Поддержка Джорджа прибавляет Гарри моральных сил, и он всё-таки собирается с духом, однако разговор с Джинни, предполагавшийся спокойным обсуждением сложившейся ситуации, оборачивается полной катастрофой. Джинни будто специально разжигает ссору, накручивает себя и с каждым выплюнутым словом заводится всё больше. В какой-то момент Гарри не выдерживает, его прорывает, и ссора перетекает в скандал, полный взаимного недовольства и упрёков. Гарри и не подозревал, что в нём скопилось столько недовольства. Вдруг Джинни перебивает его на полуслове и говорит:       — У тебя кто-то есть.       — Да, — говорит Гарри, и тут же спохватывается: — Нет. — А потом понимает, что врать бессмысленно, и выдаёт невнятное: — То есть… не совсем. Но не в этом дело.       — Так ты мне изменял?       — Нет, Джинни. Я тебе не изменял. Никогда.       — Ладно. — Она, разъярённая, стоит посреди гостиной, уперев руку в бок, и мечется взглядом по стенам. В другой руке — стакан воды, который ей принёс Гарри, когда услышал болезненную сиплость в её охрипшем от крика голосе. — Допустим. Ты всё-таки порядочный, Гарри, я тебе верю. Но кто она? Когда ты успел? Ты постоянно занят… Это же не охотница сборной?       — Она мне в матери годится, — отвечает Гарри. — Но я же сказал — дело не в другом человеке. Дело в нас. В нас с тобой. Я не хочу на тебе жениться. Я тебя не люблю.       — И новых людей в твоём окружении не появлялось, — продолжает Джинни, будто не слыша. — Я бы заметила. Только Малфой, но это смешно, ты же не такой. — Она издаёт звук, похожий на фырканье рассерженной лисицы, чем очень напоминает миссис Уизли. — Это было бы слишком мерзко. Да, Гарри?..       Он молчит. Отрицать он не станет ни за что на свете, но и как сказать прямо — не знает. Да и не хочет — не обязан. Он ведь уже битых полчаса пытается донести до Джинни, что ни в чём её не винит, но и себя винить тоже не хочет. Никто не виноват, просто так сложилось.       — Господи! — восклицает она. — Я всё поняла. Он тебя приворожил.       — Джинни...       — Я всегда знала: есть в нём что-то такое. Неприятное. И к тебе он неспроста в школе прилепился.       — Он прилепился ко мне потому, что мы были бестолковыми детьми, Джинни, и наши родители были когда-то по разные стороны баррикад. А не потому, что кто-то в кого-то был влюблён. Успокойся.       — Он что-нибудь давал тебе в руки? Вы вместе ели или пили?       — Да забудь ты о нём! — теряя терпение, бросает Гарри, но Джинни уже не остановить. И он сдаётся. Если Джинни так хочется видеть в их разрыве кого-то виноватым, — её право. Он всего лишь пытался быть честным. И его вина только в том, что он малодушно затянул отношения, которые давно себя изжили.       Полчаса Джинни, храня демонстративное ледяное молчание, собирает разбросанные по дому вещи. Уходит она в том же безмолвии, не забыв громко хлопнуть напоследок дверью, и Гарри остаётся один. Внутри него — буря: облегчение сплетается с отвращением, сожаления смешиваются с отторжением. Он надеялся остаться с Джинни если не друзьями, то хотя бы приятелями, но после всего, что она наговорила, ему даже видеть её не хочется. Оказывается, он невнимательный, зазнавшийся, помешанный на работе, бесчувственный и, контрольное, неблагодарный.       Пару дней Гарри выжидает, озверело тренируясь на пару с Оливером, а потом заходит в магазин Уизли, чтобы разведать обстановку. При виде него Рон встаёт со своего места с выражением мрачной решимости на лице. Гарри на секунду теряется — вдруг драться будет, — но Рон лишь окатывает его полным презрения взглядом, говорит: «Не подходи ко мне» и исчезает в подсобке.       Через прилавок перегибается Джордж и с приветливой улыбкой хлопает Гарри по плечу.       — Да и пофиг, — говорит он. Похоже, Джинни уже всё растрепала. И. возможно, не только о разрыве. — Джинни попсихует и начнёт, наверное, с Дином Томасом снова мутить. Он ей всё письма пишет… Уж извини, но в вашу великую любовь я никогда не верил.       — А что… — Гарри прочищает горло. — Чего Рон так?.. Из-за Джинни?        Облокотившись на прилавок, Джордж заговорщицки понижает голос и говорит:       — Да чихать он хотел на Джинни. Боится, видимо, что ты заразный. Ну, знаешь. Вдруг ему неудержимо захочется тебя поцеловать. Я ему сказал, что, если его терзают некие тайные желания в твой адрес, стоит в этом открыто признаться. Так теперь он и со мной не разговаривает.       Джордж заходится в заливистом смехе, и у Гарри отлегает от сердца. По крайней мере, один Уизли не считает его врагом. Билл, наверное, тоже не будет. И Чарли. Вот уж им точно всё равно, кто с кем встречается — слишком заняты работой, а Билл ещё и беременной женой.       Оказывается, из-за разрыва с Джинни он вовсе не останется в одиночестве. Оказывается, Уизли — по крайней мере, часть, — не вычеркнут его из своей жизни.       Рон появляется на пороге подсобки, но заметив, что Гарри ещё не ушёл, останавливается в дверях.       — Не разговаривай с ним, Джордж, — бросает он, избегая смотреть Гарри в глаза.       — А то что? — весело спрашивает Джордж. — По парням пойду? Ли, знаешь ли, всё ещё не женат…       — Дебил, — отвечает Рон и снова скрывается в подсобке.       Джордж со вздохом говорит:       — Он у нас не очень умный. Ну, ты за столько лет, наверное, привык — в семье не без дурачка. Ещё прискачет мириться, вот увидишь.       Может, и прискачет, думает Гарри. Они всегда мирились. Рон, правда, при этом ловко избегал необходимости приносить извинения. Но нужно ли это будет Гарри? Им больше не семнадцать, когда они отчаянно нуждаются друг в друге, когда они одни против всего мира, и когда друг — это единственная ценность в жизни. Гарри простил бы многое: холод в общении, обиду за сестру, даже ссору и требование немедленно вернуться к Джинни. Но — не презрение к себе.       — Блин, Драко Малфой... — Джордж качает головой и снова хохочет. — Жизнь слишком странная штука, не находишь?       — Жаль, что вы из-за меня поссорились, — говорит Гарри, чтобы как-то скрыть охватившую его неловкость.       — Да брось, — отвечает Джордж. — Ты — мой друг. А вот родственников, к сожалению, не выбирают.       По Джорджу заметно, что он в хорошем настроении и не прочь ещё поболтать, однако Гарри противно находиться в магазине, зная, что в подсобке от него, будто от прокажённого, прячется Рон. Быстро попрощавшись с Джорджем и поблагодарив его за поддержку, Гарри выходит на улицу и нос к носу сталкивается с Гермионой.       — Ой, Гарри! — Рассеянно его обняв, Гермиона роняет разноцветные контейнеры с домашней едой, которые держала в руках. Вдвоём они бросаются их поднимать. — Не ожидала тебя здесь увидеть.       — Больше и не увидишь, — отвечает Гарри, подавая ей контейнер с ромашками. — По крайней мере, в смены Рона.       — Что? Почему? А… — доходит до неё. — Понятно.       — Что, все уже знают, да? — мрачно спрашивает он.       — Без понятия. — Она встряхивает головой, отчего по плечам рассыпаются спутанные локоны. — Но, наверное, да. Честно говоря, мы вчера сильно поругались. Никогда не видела его таким взбешённым.       — Из-за чего вы поругались? Джордж сказал, что Рону плевать на личную жизнь Джинни.       — Разумеется, плевать. А кому нет? То есть… — Гермиона осекается. — Я хотела сказать… Я… проклятье, я так устала… я так хочу спать.       Она вдруг всхлипывает. Гарри в ужасе смотрит, как она утирает слёзы. Они стоят прямо у дверей, и Гарри опасается, что из магазина вылетит разъярённый Рон, но Гермиона быстро берёт себя в руки и говорит:       — Прости, пожалуйста. У тебя столько перемен в жизни, а тут я со своим нытьём…       — Я думаю, нам обоим сейчас нелегко, — осторожно отмечает Гарри. — К тому же... я сам последнее время был к тебе невнимателен. Мне правда жаль. Я думал, что все озлобятся на меня, если я расстанусь с Джинни. Зациклился на этом.       — Спасибо, что сказал, Гарри. — Одной рукой прижав к себе контейнеры, другой она снова его обнимает. — Я так тебя люблю.       — Так ты пришла мириться? — смущённо спрашивает Гарри.       — Я принесла обед. — Гермиона показывает контейнеры. — У Джорджа с Анджелиной всё не очень хорошо… точнее, очень нехорошо. Готовить ему теперь некому, так что... — Гарри вновь обжигает нестерпимый стыд. Он и не знал, что у Джорджа и Анджелины проблемы. Джордж всегда весёлый и дружелюбный, будто проблем у него в жизни не бывает вовсе. Гарри — идиот. — Ну и... да, помириться, наверное. Не знаю, что на него нашло. Я давно ему говорила, что ваши с Джинни отношения долго не протянут. Думала, если готовить его к этому заранее, он не станет так реагировать. Видимо, дело в Малфое... представляешь, я сегодня встретилась с ним в министерстве, и он со мной поздоровался! Я растерялась и ничего не ответила, просто мимо прошла. Скажи ему, пожалуйста, что я не со зла.       — Знаешь, что, — говорит Гарри, невольно улыбаясь. — Тебе стоило выйти замуж за Оливера Вуда. Вы настолько зациклены на работе, что вас бы обоих сутками не бывало дома. А за ужином он бы говорил о квиддиче, ты — о министерстве. Идеальная семья.       Гермиона робко смеётся. Её глаза всё ещё влажно блестят, но, когда она отвечает, голос уже не звенит от с трудом сдерживаемого напряжения:       — Ну всё, я побежала, а то они с голоду умрут. Пока, Гарри. Я зайду к тебе завтра вечером, можно? Ты прости меня, я совсем замоталась с работой...       Гарри заверяет Гермиону в том, что, конечно же, будет ждать её на ужин. Гадливое чувство, поселившееся в нём после встречи с Роном, ослабляет хватку. Становится не так тошно. Гарри уже рисует себе картины того, как Драко перевезёт к нему свои вещи, как они будут вместе завтракать, как Гермиона иногда будет приходить на ужин, и пока они с Драко будут спорить о новых законах, Гарри будет сидеть в сторонке и бездельничать, и, быть может, хотя бы мистер Уизли заглянет пару раз пропустить по стакану огневиски.       Драко, однако, его мыслями не воодушевляется.       — Не буду я к тебе переезжать, — заявляет он. — Как ты себе это вообще представляешь?       Домовик Драко, завёрнутый в вафельное кухонное полотенце, подаёт им чай, и Гарри, чтобы дать себе минутку — переварить отказ, — как бы вскользь замечает:       — Не знал, что у Малфоев новый домовик.       — Он у меня недавно, — отвечает Драко, ставя чашку на блюдце.       — Гермиона пришла бы в ужас от того, что у тебя в рабстве эльф, — в шутку говорит Гарри.       — Но он не хочет на свободу, — скривившись, отвечает Драко. — Серьёзно. Я предлагал. И денег он не хочет. Так что передай ей, что это не моя вина. Я с ним хорошо обращаюсь.       — Да хватит передавать через меня друг другу сообщения, — ворчит Гарри. — Начните уже сами нормально друг с другом разговаривать. Она тебя не укусит. А если и укусит, значит, ты это заслужил.       Новость о том, что Гарри окончательно расстался с Джинни, Драко встречает безразлично («Наконец-то перестанешь стелиться под Молли Уизли. Да что я не так сказал? В конце концов, тебе три или двадцать три? Это называется "сепарация", Поттер»). Но Гарри за эти пару месяцев уже достаточно хорошо изучил его мимику и перемены в настроениях, чтобы понимать: ему вовсе не всё равно.       И всё же их отношения внезапно становятся более скованными и даже напряжёнными. Было легко плыть по течению, но теперь, когда преграды в виде Джинни больше нет, Гарри овладевает стеснение. Страшно попытаться поцеловать Драко и наткнуться на его раздражённый взгляд. Страшно сделать шаг вперёд.       Ещё он теряется, обнаружив тотальное несоответствие между Джинни и Драко. Джинни агрессивно завоёвывала территорию, Драко же похож на кота, который территорию проверяет, присматривается и решает, достаточно ли она хороша, чтобы можно было удостоить её своим вниманием. Джинни всюду разбрасывала вещи, а Драко аккуратно кладёт всё на свои места. Джинни готовила еду, не спрашивая, что Гарри хочет, и нужна ли ему эта еда вообще, а Драко готовить не умеет и учиться не собирается. Зато ест всё, что подаёт ему Гарри, хотя в половине случаев еда получается подгорелой и пересоленной. Джинни, несмотря на любовь к спорту, равнодушно относилась к амуниции, Драко же едва ли не с благоговением наблюдает за тем, как Гарри ухаживает за мётлами.       Всё меняется в одночасье, когда Гермиона подсказывает Гарри гениальную в своей простоте идею — собрать своих самых близких друзей за ужином. Драко встречает желание Гарри познакомиться с Асторией удивлением, однако всё-таки приводит её с собой. Джордж приходит один, без Анджелины, и пока Гермиона помогает Гарри спасти говядину Веллингтон, издевается над Оливером — объявляет слово «квиддич» запретным и начинает громко скандировать: «ЛА-ЛА-ЛА», как только разговор сворачивает в сторону спорта.       С Гермионой пришёл и Перси со своей женой, Пенелопой. Пенелопу по Хогвартсу Гарри практически не помнит, но моментально проникается к ней симпатией — из-за того, как мягко и аккуратно она осаждает Перси, жаждущего поделиться скучными, никому не интересными подробностями своей работы.       — Прости, Гарри, — шепчет Гермиона, надевая на руки прихватки. — Перси узнал, что я собираюсь к тебе, и напросился в компанию. Я не знала, как тактично отказать. Невилл, кстати, не придёт — кто-то из студентов Хаффлпафа случайно брызнул на него соком пурпурного олеандра, и он теперь в больничном крыле... Скоро будет готово.       Ещё она рассказывает, пока Гарри подливает ей в бокал ежевичного вина, что Рон наотрез отказался приходить и даже пытался запретить ей.       — Ну это уже ни в какие ворота! — восклицает Гарри.       — Только не говорите, что и вы обсуждаете квиддич, — говорит Джордж, заглядывая в кухню.       Они с Драко пришли в поисках соли и перца — салат Гарри оказался пресноват. Вооружившись солонкой, Гермиона выталкивает Джорджа из кухни и прикрывает за собой дверь. Слышится весёлый смех, и Гарри с удивлением понимает, что смеётся Оливер. Надо почаще вытаскивать его с поля в домашнюю обстановку. Ему это пойдёт на пользу.       — Куда ты дел перечницу? — спрашивает Драко, копаясь в навесном шкафчике.       — Не помню, — рассеянно отвечает Гарри.       — Тебе нужен домовик, — говорит Драко. Так и не отыскав перечницу, он закрывает дверцу. — Ты патологически неспособен поддерживать порядок.       — Тебе надо — ты и поддерживай, — отвечает Гарри, вкладывая в эту двусмысленную фразу всю свою способность на намёки.       — Мой домовик здесь жить не захочет, — парирует Драко. — Мы же уважаем права эльфов на личное мнение, да?       Гарри издаёт драматичный стон.       — Гермиона на тебя дурно влияет.       Вообще-то, у Гарри есть домовик, но, если заговорить о нём, придётся упомянуть и дом, в котором этот домовик обитает. Дом Блэков на площади Гриммо, который стал для Сириуса заменой Азкабану — тюрьмой, из которой не было выхода. Поднимать эту тему сейчас не хочется.       Гарри подходит ближе, якобы взять чайную ложку из подставки. Ложка ему, конечно же, не нужна, но Гарри всё ещё не понимает, может ли просто так, без причины, подходить к Драко и прикасаться к нему. Но Драко забирает у него бесполезную ложку и кладёт на место, а потом сам берёт его за руку. Кожа Драко холодная, несмотря на то что в кухне царит духота. Губы Драко прохладные — как и его руки. А ещё сухие, обветренные и совершенно неподатливые. Поцелуй Драко воспринимает каким-то вызовом и отвечает с таким напором, что Гарри на мгновение теряется. И даже влетевшая в кухню Гермиона с виноватым: «Простите, пожалуйста, но тут сейчас всё сгорит!» не портит момент — напротив, будто бы подводит какую-то черту. Потому что они не отскакивают друг от друга, как смущённые подростки. Драко лишь бросает на него короткий взгляд и спокойно выходит с кухни. Гермиона ни о чём не спрашивает, и Гарри страшно ей за это благодарен.       После ужина Гарри провожает гостей, старательно улыбаясь и рассыпаясь в благодарностях. Драко уходить не торопится — убирает со стола, пока Гарри обнимается с Гермионой, пожимает руки Оливеру и Джорджу, растерянно принимает от Астории встречное приглашение на обед: «Скажем, в среду». Перси принимается гундеть, но Пенелопа, помахав всем рукой, уводит его за руку, как неразумного ребёнка.       В доме воцаряется тишина, но не звеняще-напряжённая, а мягкая, обволакивающая. Приятная тишина после хорошего вечера, проведённого в компании хороших людей. Только позванивают тарелки и столовые приборы, которые моют себя сами под присмотром Драко.       — Почему ты не хочешь переехать? — спрашивает Гарри напрямик.       — А почему я должен? — отвечает Драко. — Потешить твоё эго?       — Нет у меня никакого эго! — тут же вскидывается Гарри.       — Есть, и ещё какое.       Гарри молча сверлит его взглядом и на всякий случай говорит:       — Я не буду продавать этот дом.       Драко в ответ закатывает глаза.       — А я тебя просил, что ли? Хотя участок ты, конечно, не самый удачный выбрал — денег, небось, выкинул много, а сейчас эта земля стоит бесценок.       — Ну уж извини, — бормочет Гарри. — Никто не учил меня обращаться с деньгами. И вообще, у меня есть другой дом. — Драко ни о чём его не спрашивает, очевидно, не впечатлённый наличием другой недвижимости, и он осторожно поясняет: — Дом Блэков. Сириус оставил его мне. Там есть фамильное древо, кстати, и на нём — твоё имя.       — Ну разумеется, там должно быть моё имя, — чопорно отвечает Драко. — Моя мать ведь урождённая Блэк.       На какое-то время повисает молчание: Драко притворяется занятым уборкой на кухне, а Гарри садится за кухонный стол и складывает перед собой руки, глядя в пустоту. Он устал, но усталость эта приятна — как нытьё мышц после удачной тренировки.       — Я бы хотел, — говорит он, прерывая безмолвие, — чтобы мы встретили там рождество. В доме Сириуса. Но не могу заставить себя туда пойти. Там всё… мрачное, необжитое. Как склеп. А в коридоре висит портрет матери Сириуса, который вопит и ругается, если его разбудить, и снять этот портрет невозможно.       — Если ты или твой Сириус не смогли его снять, это не значит, что никто не сможет, — говорит Драко. — Я могу посмотреть.       — Я буду рад, если у тебя получится отлепить эту проклятую картину.       Они снова замолкают: Драко — напряжённо, а Гарри — расслабленно. К этой его напряжённости он уже привык и перестал пытаться её обойти. Наверное, Драко просто нужно больше времени, чтобы привыкнуть. У них ведь всё только начинается, и, учитывая бэкграунд их отношений, Гарри не вправе винить его за осторожность. Наверное, ему бы тоже следовало быть осторожным, но он так по-дурацки счастлив, что готов с головой окунуться в чувства, которых был лишён в отношениях с Джинни.       — Я не говорил, что не хочу съехаться, — вдруг сообщает Драко.       Гарри, встрепенувшись, переводит на него взгляд. Посуда уже вымылась и укладывается теперь на сушилку, а Драко очень аккуратно и бережно вешает на крючок полотенце с таким видом, будто это полотенце — смысл всей его жизни.       — Я просто, — продолжает он, — не уверен, что тебе это действительно нужно.       — Мне это нужно, — быстро говорит Гарри. — Хоть прямо сейчас, хоть через год — когда ты будешь готов. Но — мне это правда нужно.       — Я не считаю, что ты мне врёшь, — отвечает Драко. — Ты слишком... гриффиндорец, чтобы так хорошо прикидываться заинтересованным. Дело в другом. — Гарри фыркает, давя рвущийся наружу смех, и Драко раздражённо хмурится в ответ на эту вспышку веселья. — Не смешно, я серьёзно. Ты же помешан на Уизли. Уизли то, Уизли сё. Я не собираюсь делить тебя с толпой этих... — Он осекается. — Этих людей. Что если Молли Уизли надавит на тебя, и ты побежишь мириться со своей бывшей? Или если встанет выбор между тем, чтобы провести время со мной и моей семьёй либо с ними?       — Ну... — Гарри подпирает голову рукой. — Буду честным: твой отец — не та компания, которую я бы предпочёл компании мистера и миссис Уизли. И ты должен понимать, почему. А что до Уизли в целом... — Он замолкает, подбирая слова. Драко его не торопит — молча стоит, привалившись бедром к краю мойки и скрестив на груди руки. — Они были моей единственной семьёй много лет. У меня нет никого, кроме них. Сириус погиб, Люпин и Тонкс погибли, профессор Дамблдор... Тебе необязательно с ними ладить, но они так или иначе будут частью моей жизни. Так же, как мистер Малфой будет частью твоей, ведь он твой отец. Я никогда не смогу полюбить его, но, по крайней мере, думаю, мы можем постараться держать нейтралитет. Хоть я и плохо представляю себе семейный ужин Уизли и Малфоев.       — Не представляй, — отвечает Драко. — Это дурацкая идея.       — Да уж. — Гарри со смешком протирает лицо ладонью. Говорить о мистере Малфое неприятно, и вспоминать о смерти стольких близких людей — тоже. — А к Джинни я не вернусь. Даже если я вдруг тебе надоем. Это пройденный этап, нам больше нечего друг другу дать. Я бы хотел, чтобы со временем всё наладилось и мы бы стали друзьями... Но не уверен, что это возможно. Погоди-ка, — вдруг доходит до него, — ты ревнуешь!       От презрительно-уничижительного взгляда Драко хочется сквозь землю провалиться. «Вот я идиот», — проносится мысль. Мог бы и сам догадаться. Но он просто выбросил Джинни из головы, и облегчение от законченных тягостных отношений затопило его по самую макушку. Он не мог думать ни о чём, кроме как о том, что наконец-то свободен от Джинни и наконец-то по-настоящему влюблён.       Он протягивает руку, надеясь, что Драко пойдёт ему навстречу и позволит к себе прикоснуться. Драко поступает по-своему — игнорирует протянутую руку и просто подходит ближе, невесомо касаясь пальцами плеча Гарри.       — Мне до сих пор всё это кажется странным, — говорит он. Гарри не видит его, замершего позади, но спиной чувствует эту трепетную близость. — Ты и я.       — Джинни решила, что ты меня приворожил, потому что был влюблён в меня со школы, — со смехом сообщает Гарри.       — Не был, — отрезает Драко. — Я тебя терпеть не мог.       — Да знаю. Ей просто нужен кто-то крайний. И она растрепала о нас всей семье, так что Рон теперь со мной не разговаривает.       — Не могу сказать, что сильно расстроен по этому поводу.       Пальцы Драко перемещаются Гарри на шею, отчего позвоночник простреливает приятной дрожью.       — Зачем ты покупал мои фигурки? — неожиданно даже для себя самого спрашивает Гарри. — Мы ведь правда терпеть друг друга не могли. Я бы твою фигурку себе не купил.       — Я правда должен это объяснять? — Гарри, сосредоточенный на прикосновениях, мычит что-то невпопад, и Драко со вздохом поясняет: — Просто мне было жаль, что всё так сложилось, ясно? Состояние моей семьи неспособно сделать мою жизнь такой, как прежде — лёгкой и беззаботной. Мы чудом отвертелись от Азкабана — отец говорит, не без твоей помощи на суде. Как прежде уже не будет — нас не уважают и не любят. Меня не уважают и не любят. А ты... Что-то вроде символа, знаешь. Символа школьного времени, когда главной моей проблемой было превзойти тебя хоть в чём-то.       — Надеюсь, — говорит Гарри, — теперь я больше, чем символ?       Драко неопределённо хмыкает, и у Гарри лопается терпение. Он ловит Драко за руку и дёргает на себя. Пусть вся горечь их прошлого останется на словах. В поцелуях они оба честнее. В поцелуях нет места старым переживаниям. В поцелуях — и в шорохе снимаемой одежды — читается всё то, что остаётся невысказанным.       Драко впервые остаётся на ночь, и Гарри распирает от признательности за оказанное доверие. Драко плохо спит, часто просыпается, и Гарри, уже отвыкший делить с кем-то постель — к Джинни он ложился редко и к рассвету, когда она точно не проснётся и не захочет близости, — просыпается тоже. Утро он встречает невыспавшимся, но совершенно счастливым — от возможности быть с Драко рядом и делить с ним его ночные кошмары.       В сером утреннем мареве Гарри смотрит поверх взъерошенной головы дремлющего Драко на плотно задёрнутые занавески и думает о предстоящем визите в дом Блэков. Вотчина Блэков заперта уже много лет, но теперь Гарри, кажется, готов войти туда — не украдкой, а как полноправный хозяин. Лучшее, что Гарри может сделать для этого дома — и для памяти Сириуса, — это вытравить весь гнилостный дух, всю тлетворную мрачность и наполнить комнаты и коридоры светом, весельем и уютом. Может быть, именно такой дом Гарри и нужен? Не маленькая холостяцкая берлога, а большое фамильное гнездо, в котором можно собирать друзей и родственников?       Позавтракав в блаженном молчании — Драко, как и Гарри, оказывается спросонья неразговорчив и хмур, — они аппарируют на площадь Гриммо.       — Только веди себя тихо, — предупреждает Гарри, отпирая дверь. — А то портрет орать начнёт.       Внутри чисто — Кикимер по просьбе Гарри присматривал за домом все эти годы: прибирал, проветривал комнаты, избавлялся от вредителей. Вот и теперь он выбегает из кухни, кланяется, а в глазах светится надежда.       — Может быть, теперь, — говорит он, — хозяин готов занять этот дом?       Тут он видит Драко и ошарашенно замолкает.       — Ты не говорил, что у тебя есть домовик, — вскользь отмечает Драко — чуточку обиженным, как Гарри кажется, тоном.       — Это Кикимер, — говорит Гарри. — Ты его не помнишь?       — Помню. Но я не знал, что он теперь твой.       Кикимер осторожно наблюдает за ними. Гарри проходит в гостиную и усаживается на софу. Кругом — ни пылинки, хоть прямо сегодня въезжай.       — Как думаешь, Кикимер, — говорит Гарри, — сможешь приготовить рождественский ужин на девятерых?       — Девятерых? — переспрашивает Драко.       — Ты, я, Астория, Оливер, Джордж, может быть с Анджелиной, а может быть без, Гермиона, Невилл. Гермиона сказала, что Перси с Пенелопой сами приглашали её на ужин, так что они, скорее всего, тоже придут…       Драко фыркает.       — У тебя слишком много…       — Друзей?       — Подпевал.       — Сам ты подпевала. Только, пожалуйста, не заставляй меня приглашать Гойла для ровного счёта.       — Я понятия не имею, чем занимается Гойл, и где он вообще, — недовольно отвечает Драко. — Пойду взгляну на портрет. Картина не должна быть хозяином в доме, знаешь ли.       Он уходит, и Кикимер, осмелев, подходит к Гарри поближе — чтобы расспросить о планах на дом. Вскользь он спрашивает про «мистера Малфоя» — будто бы не понимая, чего ожидать и не начнут ли они драться в любую минуту.       — Расслабься, Кикимер, — говорит Гарри, окидывая взглядом гостиную.       В голову лезут воспоминания: как тут рассаживались члены ордена Феникса. Люпин любил садиться вон в то кресло, а Сириус обычно стоял у окна, подбоченясь и улыбаясь своей яркой, искристой улыбкой. Этот дом полон призраков людей, которых Гарри любил и ценил. Призраков, от которых ему вовсе не хочется избавляться.       — Мистер Малфой пошёл на кухню, — сообщает Кикимер, навострив уши.       — Пусть ходит, где вздумается, — отвечает Гарри. — Я планирую сюда переехать, так что ты больше не будешь один. Мы планируем переехать — вместе с мистером Малфоем.       — Правда? — Кикимеру, похоже, эта новость приходится по душе. Он весь распрямляется, приосанивается, только что не распухает от гордости. — А как же дама мистера Поттера?       — Мы расстались. Дама тут жить не будет.       — Пойду посмотрю, вдруг мистеру Малфою нужна помощь, — говорит Кикимер и чинно выплывает из гостиной.       Гарри за ним не идёт — хочет побыть наедине со своими мыслями. В голову лезут картины того, как Драко всё здесь переделывает — со свойственным ему снобизмом и тонким аристократическим вкусом, которого начисто лишён сам Гарри. Ещё он думает о том, что было бы неплохо поснимать все портреты и заменить их на другие. Заказать, к примеру, потрет Сириуса, Люпина с Тонкс, Фреда. Тедди будет приятно видеть родителей хотя бы на картинах. Может быть, забрать его на рождественские каникулы сюда? Мать Тонкс с радостью с ним расстанется хотя бы на время.       Он успевает задремать, когда в гостиную входит Драко, вытирая руки кухонным полотенцем.       — Я снял портрет, — сообщает он и небрежно отбрасывает полотенце, которое тут же ловит появившийся из воздуха Кикимер. — Пришлось повозиться с зельем, но твой домовик быстро нашёл все нужные ингредиенты. Он молодец.       — Серьёзно? Ты правда от него избавился?       — Ага. — Драко садится на другой конец софы и старается выглядеть невозмутимым, но по лицу видно, что ему приятен восторг Гарри. — Кикимер унёс его на чердак. Я предложил выкинуть, но он попросил забрать его себе.       — Пусть забирает, — отвечает Гарри, укладываясь на софу и внаглую опуская голову на колени Драко. Почему-то в этом неожиданно уютном царстве призраков его одолела сонливость. Он будто бы вернулся... домой. — Так ты переедешь ко мне? — спрашивает он после паузы. — Сюда, в этот дом. Или в тот, если он тебе больше нравится. Или мы можем жить в твоём доме, хоть он и слишком... холодный, что ли.       — Думаю, — отвечает Драко, — этот дом подойдёт. Возможно, маме будет приятно, если ты пригласишь её сюда на обед — хотя бы раз. Но, умоляю, не приглашай Перси Уизли на Рождество. Он невыносим.       — Я думал, невыносимым ты назовёшь Оливера.       — Он просто больной, но так бывает, знаешь ли. Он почти уговорил меня полетать и потренироваться с вами. Ещё немного, и он уговорит Грейнджер.       — Она Уизли, — машинально поправляет Гарри.       — Ей эта фамилия не идёт, — безапелляционно парирует Драко.       Его ладонь ложится на голову Гарри, пальцы скользят по волосам, ероша их. Гарри чувствует себя кусочком масла, плавящимся на жаре. Ему так спокойно, так хорошо, что хочется что-то сделать, и он, не придумав ничего лучше, кусает Драко за колено. Он тонет в возмущениях Драко, в свете полуденного солнца, заглядывающего в окна, в атмосфере дома, полного приятных воспоминаний.       До самого Рождества они занимаются домом: меняют обои, шторы, мебель, картины. Кикимера распирает от радости; он помогает с таким энтузиазмом, что уставший после тренировок Гарри бессовестно сваливает на него все заботы по дому. О том, что на это сказала бы Гермиона, он старается не задумываться.       Миссис Уизли заваливает его письмами, со страниц которых едва не капает её искреннее сопереживание. Она рассказывает, что скучает по Гарри и выражает надежды на то, что он не слишком расстроен из-за некрасивого поведения Джинни и Рона, а ещё его ждут на семейную встречу в ближайшее воскресенье и чтобы он даже не думал не приходить. Гермиона, когда Гарри показывает ей эти письма в расчёте на радость, поджимает губы и отворачивается. Разговорить её удаётся не сразу — на это уходит несколько бокалов вина и приготовленный Кикимером вкуснейший ужин.       — Я подала на развод, — признаётся она, наконец, вяло ковыряя ложкой в остатках пудинга. — Только мне миссис Уизли не сочувствует и не беспокоится из-за плохого поведения Рона. Вообще-то... — Она запинается. — Вообще-то, она написала в письме, что не ждёт меня на семейную встречу в воскресенье. Я, правда, всё равно бы не пришла, ведь там будет Рон, а он, кажется, меня теперь ненавидит... Но я надеялась хоть на какую-то поддержку.       — Значит, я тоже не пойду, — решительно заявляет Гарри.       — Уверен? — Гермиона поднимает на него глаза. В них нет слёз, и в целом она выглядит лучше, чем несколько месяцев назад, но на лице читается искреннее беспокойство. — Ты ведь так переживал из-за мистера и миссис Уизли...       — Навещу их потом отдельно, — отвечает Гарри. — Рон меня тоже не будет рад видеть.       — Вы до сих пор не разговариваете?       — Нет, и уже вряд ли будем. Он паясничает всякий раз, как меня видит. Джордж даже пригрозил выгнать его с работы, если он не перестанет вести себя, как идиот, но, кажется, это только разозлило Рона ещё больше. Ну, то, что Джордж встал на мою сторону, а не на его.       Какое-то время они молча допивают вино и расправляются с пудингом, а уходя, Гермиона замечает:       — Здесь стало очень уютно. Не думала, что ты когда-нибудь захочешь снова жить в этом доме.       Рождество они встречают гораздо большим количеством человек, чем изначально рассчитывал Гарри. Гермиона просит разрешения пригласить своих родителей, Перси с Пенелопой приходят сами, наконец-то появляется Невилл, которого Гарри не видел с самой весны. Джордж, как Гарри и предполагал, объявляется без Анджелины и заявляет, что пример Гермионы заразителен, и что зима — подходящее время для развода. Приходит даже Нарцисса Малфой. Впрочем, ненадолго — лишь передаёт рождественские подарки и просит Драко показать ей новые интерьеры в доме.       — Надо же, — замечает Гермиона, проходя мимо Гарри. Она, нацепив фартук, помогает накрывать на стол, чем страшно бесит Кикимера. — Никогда бы не подумала, что Нарцисса Малфой может быть настолько тактичной.       — О чём ты? — спрашивает Гарри. Он помогать никому не собирается — Кикимер счастлив обслуживать огромную компанию, и было бы неправильно портить ему настроение. Поэтому Гарри просто сидит во главе стола, пока Оливер разливает по бокалам вино, шампанское, воду — кто что предпочитает. — Она просто хотела взглянуть на ремонт.       — Ох, Гарри. — Гермиона ставит перед ним чистую тарелку. — Она хочет побыть с сыном, но при этом не хочет навязываться и мешать нам. Ну, мне так кажется. Вот и попросила показать дом, чтобы не сидеть молча в напряжённой обстановке.       С опозданием на час приходит Луна Лавгуд. Гарри не особо рассчитывал на её присутствие и просто написал, что был бы рад её видеть, поэтому когда она, запыхавшаяся и уставшая, всё-таки появляется в гостиной, не сдерживается и крепко её обнимает.       — Гарри, пока не забыл... — Невилл достаёт из кармана письмо. Он немного нервничает из-за присутствия Драко и то и дело бросает в его сторону напряжённые взгляды. — Это от Рона. Встретил его в Косом переулке перед тем, как идти к тебе...       Письмо Гарри забирает, но оставляет нераспечатанным на каминной полке. Вскроет и прочтёт когда-нибудь потом.       В углу стоит большая ель — Кикимер наряжал её большую часть вчерашнего дня. В помещении остро пахнет хвоей, смолой, подогретым вином и корицей. За окном валит снег. То и дело раздаётся смех, звон соприкасающихся бокалов, стук ложек и вилок о тарелки, скрип пододвигаемых стульев. Родители Гермионы, впервые в жизни увидевшие домовика, вполголоса восторгаются его стряпнёй. Астория неприкрыто заигрывает с Джорджем, а когда Драко грубовато велит ей вести себя прилично, заливается смехом — мягким, журчащим, как ручеёк. Сам Драко пытается отмалчиваться, но безуспешно — Оливер навязчиво пристаёт к нему с разговорами о квиддиче, и даже шутки Джорджа не сбивают с него спортивного воодушевления. Кикимер, наконец, заставляет Гермиону посидеть на месте дольше пяти минут, и Гарри украдкой отмечает, насколько она похорошела в сравнении с летом. Она пышет жизнью и энергией, несмотря на то, что работы меньше не стало.       Впервые за много лет Гарри кажется, что он всё сделал правильно. Он счастлив. Его жизнь идеальна — такая, о какой он мог только мечтать. Его любят и понимают, и он готов расплёскивать на Драко и на друзей любовь, которая яростно кипит в нём самом.       Одиночества послевоенной рутины, захватившей каждого из них, больше нет. Они — вместе. Они — семья.