...
20 февраля 2024 г., 22:23
Собираясь на разведку, на сгоревшую станцию к американцам, меня взяли только потому, что по протоколу в таких ситуациях должен быть медик в составе группы на случай нахождения выживших. Но все прекрасно понимали, что шесть часов на таком холоде вряд ли кто продержится вне укрытия, потому особо меня не инструктировали. Всем важнее было узнать, чего там за чертовщина произошла.
Узнать ясное дело ничего не узнали — все выгорело в хлам, но нашли такое, что оставлять во льду было преступлением, и потому у нас на борту добавился один человек. Обледеневший, скрюченный и едва живой. Если выживет, то будет единственным, кто сможет рассказать, что произошло на станции.
Бойцы нашей бригады его сторонились — никто не хотел приближаться, после того, что увидели внизу, а мне как медику было положено с ним контактировать. В резиновых перчатках правда и респираторе — командир заставил напялить.
Едва найденный немного оттаял, я стала сдирать с него промерзшую одежду: куртку, ботинки, толстовку с обледенелым капюшоном. Ее пришлось разрезать на животе и руках, чтобы снять. Человек скорчился в позе эмбриона и едва поддавался, чтобы отвести руки от тела, да и вообще больше походил на окоченевший труп, только при этом сердце у него билось и он дышал.
Когда удалось избавить его от одежды — завернули в толстое одеяло едва не с головой, после чего я взялась за его ноги. Стянула задубевшие ботинки, носки, пощупала пульс на лодыжках — был. Ноги обморожены, конечно, но не безнадежно.
Все это время наши бойцы смотрели на меня как на обречённого ликвидатора Кыштымской аварии, а я не понимала их взглядов, ибо не представляла, чего бояться. Этого человека, который еле дышит?
За время перелета в относительном тепле он начал отходить. Забился крупной дрожью, дыхание стало чаще и глубже, он иногда глухо стонал и дергался — тогда все, кто сидел хоть чуть ближе, шарахались в стороны. Будто ждали от него чего-то. Командир группы оттащил меня подальше и наставил на него автомат.
— Он может быть опасен для нас всех. — Проговорил глухо, сжимая руку у меня на плече.
— Да с чего? Что там внизу вы увидели, от чего теперь его боитесь? — Я не выдержала и спросила, хотя знала, что вполне могут и послать за такие вопросы. Военная тайна, мать ее так.
— С того, что там творилась какая-то чертовщина. Они поубивали друг друга и подорвали лагерь. А этот вот, - Командир ткнул стволом в сторону неизвестного. — Один выжил. Значит, как вариант, он их и поубивал.
— И неизвестно, чего у него внутри. Там на развалинах такая дрянь валялась, что и в бреду не увидишь. — Вмешался в разговор огнеметчик группы.
Я только растерянно повертела головой. Что это было? Солдатские шуточки? Попытки напугать, чтобы не спрашивала лишнего? Я оглядела всех бойцов, пытаясь уловить заговорщицкие взгляды или ухмылки, но увидела на их лицах только отвращение, перемешанное со страхом, и подавленность.
Они старались не смотреть на скорчившегося на дне вертолета человека, который все больше отогревался и болезненно возвращался к жизни. Уткнувшись лицом в край одеяла, дергался, будто пытаясь подтащить колени к груди, и короткими, частыми всхлипами хватал воздух. Не-то плач, не-то вялые судороги…
— Разрешите помочь ему. — Я взяла свой чемодан с медикаментами, намереваясь вернуться к найденному, оглянулась.
Командир мрачно глянул на меня и отпустил руку.
— Как бы не пришлось его пристрелить в скором времени. А вместе с ним и нас.
Но все же отпустил. Я подсела обратно к человеку, быстро достала ампулы с противосудорожным и обезболом, по очереди сделала два укола — ничего страшного после этого не произошло. С долгим, протяжным всхлипом несчастный этот вдохнул, разворачиваясь из скорченной позы, и постепенно обмяк, уронил вихрастую голову на одеяло.
— Тьфу ты… помер, что ли? — Растерянно спросил Леха, сапёр, глядя на вытянувшегося найденыша.
Я сунулась тому за воротник, под теплой бородой возле угла челюсти прижала пальцы к шее. Пульс был. Частый, заходящийся, но достаточно сильный.
В итоге привезли мы его на базу не в таком плохом состоянии, как ожидали, правда легче от этого никому не стало. Нас встретили в костюмах химзащиты: и меня, и найденыша этого, и всю группу, что побывала на станции. Посадили в карантин.
Я как медик осталась с найденным, остальные перебрались жить в стеклянные боксы.
С человеком этим — у него не было ни имени на одежде, ничего, в операционной провозились почти пять часов — были сильно обморожены ноги и левая рука. Сначала думали, придется кисть ампутировать, но всеобщими стараниями медиков ее спасли. Кроме этого были треснуты два ребра, ну, и тяжёлое общее переохлаждение.
В целом в реанимации он пробыл около недели. Первое время наши за ним ухаживали исключительно в защитных костюмах, заходили по двое, будто опасаясь, что он сможет кинуться. Опутанный проводами и трубками, с перебинтованными руками и ногами, не способный заговорить, не то, что двигаться… Я наблюдала за всем этим и решительно не понимала ничего. Что такого они нашли там? Чего ожидали от этого бедолаги?
И у меня, и у него, и у остальных членов группы по несколько раз брали анализы крови, проводили какие-то тесты, после чего вся эта паническая атмосфера вокруг нас немного стухла.
Мне разрешили вернуться к моим обязанностям, но дальше изолятора не пускали, потому я стала участвовать в лечении единственного пока что пациента этой части лазарета. Делала уколы, перевязки, меняла капельницы и выполняла все то же, что делают другие медсестры.
Американец этот — как его обозвали наши за незнанием имени, оказался очень крепким мужиком и к середине второй недели пришел в себя. Я зашла тогда к нему как обычно утром, хотела осмотреть — раны от обморожений у него активно заживали, некоторые повязки уже можно было снять. Едва прикоснулась к одеялу у него на ногах — он вздрогнул и открыл глаза. Буквально полсекунды дезориентировано смотрел на меня, потом понял, что видит перед собой и попытался вскочить.
Дернулся, в попытке сесть — я придержала его за плечи.
— Тихо-тихо, не делайте резких движений. Вам рано ещё. — Попыталась его остановить, но он с нечленораздельным вскриком оттолкнул мои руки, вывернулся и свалился бы с койки, но я удержала.
— Макс! Помоги! — Окликнула парня-санитара, что дежурил в этой смене, навалилась изо всех сил на вырывающегося американца. Перехватила одну его руку, другой, перевязанной он вцепился мне в халат на шее и тянул уже видимо, не соображая, что делает, ерзал ногами по койке, пытаясь спихнуться с нее.
— Макс! — Я снова позвала санитара, но он видимо куда-то убрел, ибо на мои крики не отзывался.
— Ай! — Очередной раз рванувшись, он вывернулся на бок и двинул головой меня в лицо, я отшатнулась, ослабила хватку и он бы вырвался, но, видимо, прищемил повреждённые ребра. Глухо охнул, скорчился весь, и вдруг сник, потеряв сознание.
— Тьфу ты, черт. Сильный зараза. — Отпустив его, я выпрямилась. Отряхнулась.
— Звала? — В палату ввалился запыхавшийся Макс.
— Та звала. Где тебя чума носила? Он чуть не расшиб себе и мне голову.
В итоге решили привязать американца ремнями к койке, чтобы не покалечил себя и других. Принесли их, широкие и мягкие, как в психушке, и привязали, пока был в отключке. Мне почему-то больно было на это смотреть, особенно, когда мы завязали ремни у него на лодыжках. Если начнет вырываться — все равно посдирает все, что зажило, к чертовой матери.
Но он, видимо, только тот первый раз, будучи в шоке, так буйно отреагировал. Следующий раз когда я зашла к нему, он уже вел себя спокойно. Был в сознании, лежал, глядя пустыми глазами в стену перед собой, на мое появление никак не отреагировал.
— Как вы себя чувствуете? — Спросила я, присаживаясь рядом на стуле. — Вы понимаете меня?
Я говорила на английском, но он у меня был далеко не идеальным.
Он скосил на меня глаза, медленно моргнул, чуть заметно кивнул головой.
— Мы нашли вас на разрушенной базе. Сейчас вы на советской научной станции, в безопасности. У вас были серьезные обморожения, сильно пострадала левая рука, но нам удалось ее спасти.
Я старалась говорить разборчивее, но судя по его равнодушному лицу у меня получалось не важно. Он либо не понимал меня, либо…
— Зря. — Выслушав меня, бормотнул, с трудом разлепив губы — голос у него оказался неожиданно мягким. — Надо было убить. А тело сжечь.
— Что? — Я подумала, что недопоняла чего-то, переспросила. — О чем вы говорите?
Он не ответил. Медленно закрыл глаза, сделав вид, что уснул. Получилось не важно — дыхание выдавало. Было глубже и чаще, чем у спящего.
Я встала, подошла ближе к нему, тронула за лоб — он первые дни в реанимации страшно температурил, но мощные антибиотики, которые ему давали, чтобы остановить инфекцию в обмороженных конечностях, подавили и последствия переохлаждения. Только они нифига не помогали от последствий пережитого стресса. От моего прикосновения он судорожно дернулся и попытался отодвинуться — ремни на лодыжках и запястьях не слишком это позволяли. Тогда, глянув на меня тревожным, напряжённым взглядом он охрипло проговорил:
— Лучше не прикасайтесь ко мне. Я могу быть опасен.
Да, парень. Если б ты знал, сколько раз и сколько народу тут уже к тебе прикасалось…
Вслух я этого не произнесла, чтобы не шокировать ещё больше. Ему и без того было хреново.
— Почему? Что с вами произошло? — По идее об этом его должен был спрашивать командир военной охраны, но он откровенно сказал, что не приблизится к найденному человеку ни на метр. Поэтому я под сто расписок о неразглашении была обязана узнать, что же случилось на американской базе.
Американец повертел головой, медленно моргнул.
— Дерьмо произошло. Страшное, беспросветное дерьмо.
Он сердито нахмурился и шумно вздохнул.
— Вам, милая леди, такого лучше не слышать и не видеть. — Голос его становился все тише, язык заплетался, испуганные глаза заволокло мутью.
— Я не милая леди, я врач. К тому же я вас нашла там и вывела из холодовой комы.
— Говорю же, зря. Лучше бы добили. — Проговорил вяло, мотнул головой и вдруг с тихим охом отключился. Слишком слабый ещё.
Некоторое время я постояла рядом с ним, разглядывая уже в нормальной обстановке, в спокойном состоянии.
Красивый в общем-то был мужик. Густющие русые волосы до плеч, такого же цвета борода. Светлая кожа, приятные черты лица. Больше всего внимание привлекал маленький, аккуратный рот, не теряющийся в бороде, и ярко-синие, глубоко посаженные глаза с длинными, темными ресницами. Трудно было сказать, что черты у него были правильными или идеальными… но он явно был привлекателен. К тому же хорошо сложенный: высокий, крепкий, с очень пропорциональным телом и красивыми руками. Больничная рубашка на нем была застегнута, но вырез воротника открывал ключицы и сильную шею.
Я поймала себя на том, что залюбовалась им спящим — чисто эстетически приятно было смотреть.
Инка, химик из лаборатории инфекционистов, застукала меня потом раз за этим делом и долго подкалывала.
— Ну, что? Отогрела своего американца?
— Тьфу ты! Чего он вдруг мой? — Мне не хотелось с ней общаться на эту тему, но баба она была приставучая, поэтому быстро отделаться не получалось.
— Нууу… Ты же его сюда притащила. Тем более, думаешь, я не видела, как ты на него смотришь?
— Так, а кто тебе запрещает? Бери и смотри. Законом не запрещено смотреть на красивых мужиков.
— Тю! Да чего в нем красивого? Черт лохматый.
На этом наш разговор тогда закончился.
В его боксе были камеры и за ним наблюдали. Как он спит, как ведёт себя, когда к нему приходят. Не-то из-за стресса, не-то из-за анальгетиков, которые ему давали, он был изрядно заторможен. Почти все время спал, приходил в себя совсем не надолго, попросил, чтобы его отвязали — тяжело было лежать постоянно на спине. Его отвязали, но сбежать он больше не пытался. Только лег на бок, натянул одеяло на голову и дальше спал. Так долго и крепко, будто полжизни не мог этого нормально сделать. Всё-таки дело было в лекарствах.
Наши когда узнали, что я с ним говорила, но ничего не узнала, потребовали, чтобы в следующий раз я расспросила его получше, правда этот следующий раз настал только через три дня.
Я зашла к нему, нужно было сделать уколы — обычно, когда он спал все было просто. Отодвинуть с него край одеяла, стянуть штаны и вкатить по очереди в свободную сторону задницы три шприца подряд.
В этот раз он не спал, поэтому на мое появление отреагировал. Приподнял голову, глянул, что я принесла.
— Как вы себя чувствуете? — Спросила я привычно.
— Пить хочу. — Бормотнул вяло, коротко облизнулся. — А в целом… лучше, чем хотелось бы.
Я взяла на тумбе рядом с ним бутылку с водой и стакан, налила, подошла к нему.
Он заерзал, пытаясь подняться, я поддержала его под плечи и помогла напиться. Он попросил ещё. Я ещё налила ему воды, поддержала пока пил — он весь дрожал от напряжения. Слишком слабый.
— Спасибо. — Глухо поблагодарил он, прикрыл глаза. Я, понимая, что он может сейчас заснуть надолго, спросила:
— Вы есть хотите? Я могу что-нибудь принести вам.
Он качнул головой.
Мне нужно было дать ему лекарства и, черт возьми, спросить, что же у них произошло. Я не стала разделять по времени эти дела. Попросила лечь на бок и заголить задницу, пока делала уколы попыталась разговорить. Он опять спросил, зачем мне это знать, и я стала втолковывать ему, что мы как противники США будем в первую очередь подозреваться в уничтожении их исследовательской станции. На что он мрачно ухмыльнулся и спокойно ответил:
— Ну, напишите в своих отчётах, что нашли у меня в крови и в останках других трупов какой-нибудь наркотик. Пусть мировое общество узнает, что американцы обдолбались и, будучи невменяемыми, разгромили базу да перебили друг друга. Пожуют эту новость и выплюнут. Не такое значимое событие.
— Да, вы правы. Для общества это не будет важным событием. — Закончив с уколами, я села на стуле напротив него. — Но если учёные смогут понять то, с чем вы там столкнулись — это, возможно, станет важным событием для науки.
От этих слов он скривился, как от боли, глянул на меня разочарованно и с тяжёлым вздохом проговорил.
— Если я скажу, что там было, это станет, разве что, поводом выписать мне путевку в психиатрию. А вообще, по-хорошему, вашим ученым лучше держаться подальше от этого дерьма. У наших нихрена хорошего не вышло из попыток его исследовать, поэтому не лезьте туда. Дайте ему замерзнуть к чертовой матери, а лучше вдарьте хорошенько по тому месту какой-нибудь ракетой, да помощнее.
Яркие глаза его в обрамлении темных ресниц стали мрачными, он криво усмехнулся, качнул головой, будто знал что-то такое, что делало весь наш разговор бессмысленным.
Я попыталась продолжить тему и вдруг поняла, что не знаю его имени.
— Извините. Как вас зовут?
От этого вопроса он аж вздрогнул. Глянул на меня удивлённо, ответил.
— АрДжей Макриди.
— Хорошо. АрДжей, могу я вас так называть?
Он кивнул.
— Я — Анна.
Снова безразличный кивок.
— Военные уже сравняли с землёй остатки базы, но нас всех после этого поместили в карантин. Почему? У вас там вспышка какой-то болезни была?
Не столько от особой исполнительности, сколько от любопытства я продолжила говорить, ибо, бляха-муха, самой уже интересно стало узнать, что там за чертовщина случилась.
— Не совсем. — Он закрыл глаза — видимо, клонило в сон. — Не болезнь. Скорее…паразит, имитирующий хозяина. Оно ассимилировало жертву и само потом становилось ею. От того сложно было понять…кто рядом. Человек или оно.
То ли у него не осталось сил упрямствовать и молчать, то ли он что-то понял для себя, но разговор завязался. Я заставила себя замолчать, не задавать никаких вопросов, не перебивать, чтобы дать ему возможность выговориться.
— Оно попало к нам с норвежской станции. В итоге мы перебили друг друга. Я перебил. Огнемет до последнего оставался у меня. Выстрелов оно не боялось, а вот огня да. Поэтому я все и делал.
Он, похоже, не оценил моего намерения. Сказал немного, а когда закончил — глянул на меня странным взглядом. В глазах читалась опустошенность и что-то вроде «достаточно я рассказал? Теперь отстанешь?»
Я кивнула.
— Нихрена себе история, конечно… Но, судя по тому, что эпидемиологи от нас отстали — скорее всего с вами все в порядке. — Я осторожно тронула его за плечо в попытке показать, что поддерживаю — он вздрогнул. Открыл глаза и снова тревожно глянул на меня.
— Пока…я сам это не проверю…мне покоя не будет. — Пробормотал не слишком внятно, а когда я хотела было спросить, что он имел в виду — он уже снова спал. Видимо, у лекарств, что ему давали, была такая побочка.
Что он имел в виду выяснилось ещё через несколько дней, когда я, принимая смену от другой медсестры, после всех бумажных дел зашла в его палату и обнаружила там пустую кровать. Макриди этот куда-то умудрился уплестись, причем ушел довольно далеко, потому что я и все, кто был на смене, искали его больше получаса по всему изолятору.
В итоге он нашелся в душевой. Лежал лицом вниз в одной своей пижаме, считай голый, посиневший от холода. В душевой у нас было тепло только в банные дни. Рядом с ним на кафеле валялась коробка спичек, возле нее была лужица крови, в ней валялась одна обгорелая спичка.
Когда я развернула его на спину — он слабо дернулся у меня в руках, тихо охнул, но не очнулся. Усы, губы и край бороды были вымазаны в крови — натекло из носа, на лбу тоже ссадина — похоже, потеряв сознание, он шлепнулся лицом вниз. Кровь была ещё на левой руке — чуть выше повязки на запястье. Небольшой порез — не попытка вскрыть себе вены, скорее, ему нужна была своя кровь. Видимо, для какого-то странного теста со спичкой.
Вдвоем со сменщиком мы с трудом отнесли его обратно в палату, обработали новые раны, проверили повязки на ногах — ничего не содрал на удивление. Как дошел только? Вчера ещё еле сидел, а сегодня куда-то его черти понесли.
Ясное дело я выхватила чертей за то, что отвязала американца и его привязали обратно. Но он не протестовал, ибо был под снотворными. Ему дали укол, чтобы не пытался больше бежать куда-то. По-хорошему правильно сделали. Организм его ещё не восстановился, так что ни переохлаждения ни новые травмы ему на пользу не пойдут.
Ночное дежурство прошло тихо. Кроме меня и Макриди в изоляторе сидели ещё шесть человек военных, таких же здоровых, как и я, но под подозрением, и плюс четверо медиков.
Кто спал, кто, выспавшись за день, коротал время. Я зашла к американцу — он тоже спал. В палате было почти темно. Освещение было выключено, но снаружи из коридора падало достаточно света, чтобы видеть все, что есть в вокруг.
Я присела рядом с Макриди на стул, присмотрелась — он лежал в неловкой позе на боку с вывернутой за спину рукой — хотел видимо перевернуться, но мешали ремни на лодыжках и запястьях. Я на свой страх и риск снова сняла их с него — это был не отдых, а издевательство.
С тихим стоном он расслабился и сменил вынужденное положение рук и ног, стал сворачиваться в комок. Одеяло сползло ему до середины живота, сквозь сон он зашарил по нем руками, потянул на плечи — замёрз. Я накрыла его — с невнятным ворчанием он натянул его себе едва не на голову. Я чуть отодвинула его с лица, потрогала лоб, щеку — жара не было. Просто замёрз, видимо без движения.
Какое-то время я ещё с ним просидела. Поймала себя на том, что опять его рассматриваю, хотя из-под одеяла выглядывала только верхняя часть головы. Лохматая макушка, лоб, глаза и нос, но и на этом я застряла.
Пару дней назад я с ещё одной девкой медсестрой водила его в душ и он вымылся. Вернее, мы его вымыли. Он сидел на пластиковом стуле и нам по очереди приходилось его держать, чтобы не грохнулся. Слабость у него была ещё огромная. Он очень мало ел, его поддерживали растворами, но этого все равно было мало выздоравливающему организму. Раны от обморожений заживали, он восстанавливался и на это уходила уйма сил, потому так все и было. К тому же лекарства с их снотворными побочками…
В общем, голого, мокрого мы завернули его в халат, обсушили как смогли, просушили волосы. Ленка, девчонка эта, предложила сбрить ему бородищу, чтобы меньше было возни с ней, но не получилось. Он не дался. Стал вяло сопротивляться и что-то недовольно выкрикивать — я почти ничего не разобрала. В итоге мы успокоили его, что ничего больше делать не будем, он расчесался как смог и мы отвели его обратно.
Теперь когда я смотрела на него у меня уже не было сомнений, какого он цвета. И волосы и борода были темно-русыми, и не потому что он весь закоптился на сгоревшей базе, а сами по себе. При этом очень светлая кожа и светлые глаза — сочетание казалось необычным. Темные брови и ресницы дополняли картину.
А ещё до меня дошло, что у него очень маленькие верхние веки и их совсем не видно когда он открывает глаза.
Сколько так просидела, разглядывая его, я так и не поняла, и отвлеклась только когда он застонал. Не открывая глаз, не просыпаясь, дернулся, снова охнул, перевернулся на спину — я кинулась к нему, но он был в порядке. Не задыхался, не бился в судорогах — что-то снилось. Глаза под закрытыми веками быстро двигались, дыхание ускорилось, рот сжался в тонкую полоску.
— Мммхх! — С жалобным стоном он вдруг задергался, будто силясь с себя что-то стряхнуть. Я схватила его за плечи, придержав, чтобы не грохнулся с койки, но он почти тут же со вскриком рванулся и сел на постели, да так, что чуть снова не двинул меня головой в лицо.
— Тихо-тихо. — Я шарахнулась назад но тут же придержала его опять. — Вы в безопасности.
Он не стал вырываться. Сидя, согнулся, подтянул колени к груди и обхватил руками голову. Его колотило.
— Все нормально. Это только приснилось. — Я осторожно прикоснулась к его спине, погладила между лопаток — он дернулся, что-то пробормотал невнятно, но не отстранился и не стал меня отгонять. Тогда я чуть переместила руку и погладила его по голове. Волосы у него были очень густые, но мягкие.
Он какое-то время посидел, без протеста принимая мои прикосновения — дышал только быстро и тяжело, да мелко дрожал всем телом. Потом чуть расслабился и отодвинулся.
— Я в порядке. — Пробормотал хмуро и лег обратно. Полежал немного с закрытыми глазами, потом глянул на меня.
— Это вы меня отвязали? — Спросил спокойно, хотя в глазах ещё темнел густой тенью пережитый страх.
— Да. — Я подошла снова к нему, отодвинула одеяло с ног, глянула на его стопы и лодыжки — на левой пока возился привязанный, содрал тонкую молодую кожу на месте обморожения и теперь на том месте темнела корка засохшей крови.
— Спасибо. — Тихо поблагодарил и больше не сказал ничего, пока я обрабатывала ссадину на его лодыжке. Потом попросил у меня мазь, которой я замазала ее и тоже нанес себе на запястье руки, что была обморожена. И там содрал.
После развернулся на бок, недолго полежал, глядя перед собой пустыми глазами, пока не заснул опять.
Несколько дней следом он так же просыпался от кошмаров, иногда с криком иногда молча, задыхаясь и цепенеея от ужаса. Девки на смене рассказывали, что ночью пришлось давать ему транквилизаторы, потому что он опять вскочил и кинулся куда-то бежать. Сильно рассадил ногу и вывихнул плечо в итоге, пока пытался вынести дверь в изоляторе. Вправлять пришлось уже бессознательному. Но днём он был вполне адекватен. Говорил с теми, кто знал английский, неохотно но отвечал на вопросы, начал нормально есть.
Когда я вышла на смену его забрали наши вояки. Их начальник решился таки поговорить с гостем и его увели из изолятора в крыло станции, где располагалось их командование.
Мне неизвестно было, что там они с ним делали, но в итоге двое из военных привели его обратно, держа под руки — он едва стоял на ногах. Сгрузили его в палате и ушли, а Макриди в три нетвердых шага добрел до койки и рухнул на нее как подрубленный.
Я зашла к нему, осторожно уложила его нормально, осмотрела — его не трогали. Во всяком случае ни синяков ни каких других следов насилия на теле у него не было. Почему-то мне казалось, что военные наши аж ни разу не рады его присутствию здесь и с удовольствием набили бы ему физиономию попадись им такая возможность — ещё бы, из-за него как крысы сидим все в карантине.
Но они оказались порядочнее, чем я о них думала.
АрДжей проснулся следующим утром поздно — часов в девять. Мы успели только отвести его, показать где столовая, как опять набежали военные. Забрали его, а через четыре часа вернули опять измотанного.
Наш начальник медчасти разругался тогда с их командиром за то, что издеваются над пациентом, но военным было бесполезно что-то доказывать. Если они решили что-то выведать, они выведают это и у мертвого, не то что у больного.
Вечером мне перепало тоже за то, что слишком мало узнала информации у американца и тем же вечером, позже начхав на все увещевания начальника станции относительно правил поведения с иностранцами, я зашла к Макриди.
Он сидел на краю своей койки и безразлично смотрел перед собой. Заметив меня, немного оживился, поднял голову. Лицо у него было хмурым, глядя на меня, он криво усмехнулся.
— Вы тоже будете спрашивать по второму кругу у меня одно и то же? — Голос его звучал устало и огорчённо.
— Нет, не буду. — Я остановилась в двери, не заходя в палату. — Я хотела узнать, как вы себя чувствуете и нужно ли вам что-нибудь.
— Нужно… — Он опустил голову и глубоко вздохнул. — Выспаться хоть раз без этих чертовых снов. Вы что-то даёте мне…я засыпаю и не могу проснуться, даже когда оно все опять мне снится.
Он ссутулился и совсем свесил голову. Я вошла, подошла к нему.
— Куда мне теперь деваться? Домой? Ваши черта с два отпустят, да и зачем я там… но то полбеды. Я от себя не денусь никуда. От этих снов. — Он негромко бормотал себе что-то под нос, я не все разобрала. — Зачем вы меня привезли сюда? Почему не оставили там? Я бы сдох и все бы закончилось.
***
Долго-нудно прошло почти два месяца карантина с тех пор, как мы нашли его. Никакой инфекции, паразитов или чего подобного даже после штук двадцати разных тестов не обнаружили ни у меня, ни у американца этого, ни у кого из членов группы, кто летал на разрушенную станцию, после чего нас, наконец, выпустили из инфекционки и расселили по своим местам. Я вернулась в свою комнату в восточном крыле станции, Макриди сначала поселили в противоположном, но потом перевели в комнату неподалеку от меня. Мне от этого легче не стало. Чуть не каждый день я видела теперь, как за ним приходили наши военные, уводили в свою часть базы и отпускали оттуда уже ближе к вечеру. Я не знала, чего они там с ним делали, он не рассказывал, только возвращался разбитый. Бледный, вымотанный и злой. День за днём это продолжалось довольно долго. Я пожаловалась нашему главному медику, он снова попытался пожаловаться командиру вояк за то, что их подчинённые доводят пациента до истощения, но это ничего не дало. Мне от такого сделалось откровенно хреново. Сидя одним вечером после дежурства у себя, я пыталась понять причину своего состояния и в итоге пришла к мысли, что запал мне в душу этот чертов американец. Сколько провозилась с ним вместе с нашими медиками, пока он валялся в реанимации, сколько потом общалась с ним как единственный член экспедиции в карантине, кто знал английский, объясняла ему, где находимся, чем занимаемся и где что расположено из необходимого для жизни. Первая узнала от него страшную историю их базы. В итоге за время карантина привыкла и…мать его так, если не влюбилась, то точно запала на этого красивого и на удивление спокойного мужика. Теперь, глядя на то, как его изводят наши вояки и не имея возможности помочь, откровенно впала в отчаяние. Что с ним сделают? Выселят от нас? Вернут на большую землю? Тогда я больше его уже не увижу и это грустно. Или…чего они хотят от него? Чего добиваются? Подозревают в чем-то? От таких мыслей было хреново, хотелось как-то отвлечься и я вспомнила о своей заначке. Подруга моя, Танька из Ставрополя, когда приезжала ко мне перед самым моим отъездом сюда, в Заполярье, передала мне две бутылки домашней вишнёвой настойки. Ох и вкусная вещь. Пьешь легко, как сок, правда и развозишься так же легко. Бутылки лежали в бауле с моими вещами на складе — специально спрятала их подальше, чтобы никто не добрался. Недолго думая, я отправилась за ними, но когда пришла в нужное помещение и включила свет — увидела, что мои сумки наши паразиты гляциологи засунули вместе со своим барахлом на стеллаж под самый потолок. Ругаясь, на чем свет стоит, нашла складную лестницу, развернула ее, приставила к стеллажу и полезла наверх — бутылки мне были ой как нужны. В тот момент мне казалось, что только они и могут помочь. Наверху я попыталась вытащить свою сумку, но не так все просто было. Ручки ее перепутались с ремнями от снаряги гляциологов, какими-то тросами ещё непонятно чем в одну кучу, я стала все это распутывать и лестница подо мной подозрительно заскрипела. На автомате я встала одной ногой на полку стеллажа, перенося вес на нее, ухватилась рукой за стойку и тут долбанная драбина с грохотом сложилась пополам и рухнула вниз. Я повисла на одной руке и ноге под самым потолком на не менее шатком стеллаже. — Мам-ма… — Вырвалось у меня. От попытки развернуться и встать обеими ногами на стеллаж вся конструкция зашаталась и задребезжала, а я замерла в своей раскоряченной позе Тарзана, понимая, что лучше лишний раз не шевелиться. — Эй! Кто-нибудь! Помогите! — Крикнула, что было силы. Но, на складе в тот момент, видимо, никого не было, потому как на мои вопли в течение минут пяти никто не отзывался. Рука и нога, на которых я держалась, стремительно уставали, шаткий стеллаж подо мной угрожающе поскрипывал и грозил завалиться со всем барахлом вместе. Я лихорадочно оглядывалась и прикидывала сколько лететь до пола. Метра два с половиной, не больше, но внизу валялась долбанная лестница, а сверху нависали десятки килограмм барахла из снаряжения, старых списанных приборов и шмотья. Если все это завалится мне на голову — мало не покажется. Слезть самой было не вариант. До нижней полки ногами не достану, прыгать — страшно. — Да, ёб же ж вашу мать! Помогите, кто-нибудь! Снимите меня отсюда! После очередного вопля в коридоре послышались шаги. — Who's here? — На этой долбанной станции так говорить по-английски мог только один человек. — АрДжей! Это я, Анна! Помоги спуститься! — Крикнула я в ответ на вопрос. Американец поспешно забежал в помещение склада, огляделся. — Я тут, наверху! Какого черта он делал рядом было не понятно, но я до поросячьего визга обрадовалась его появлению. Задрав голову кверху, он глянул на меня и удивлённо разинул рот. — Ты как там оказалась? — Спросил, потом заметил лестницу подо мной внизу, кинулся к ней. — Да эта сраная железяка сложилась пополам. — Пожаловалась я. — Сейчас. Я соберу ее и ты спустишься. Он ловко разложил обратно лестницу, закрепил ее с обеих сторон. А я дура, только с одной защелкнула специальный замок, вон оно чего все так вышло. С трудом развернувшись в узком проходе между двумя стеллажами, он приставил лестницу мне под ноги и я с облегчением отцепилась от своего места крепления. — Теперь слезай. — Он не отходил, придерживая лестницу. — Сейчас, подожди минуту. Мне кое-что достать надо! — Я вспомнила о бутылках с настойкой и стала дальше выпутывать свою сумку из барахла. — Подержи немного эту гадину. Макриди внизу только невнятно угукнул. Краем глаза я заметила, что он смотрит на меня снизу вверх, но потом отвлеклась и продолжила рыться. Спустя минут пять упорной борьбы, я развернула сумку нужным боком, расстегнула на ней молнию и запустила руку в ее недра в поисках заначки. Ещё через пару минут она была у меня в руках и я перепрятала ее себе за пазуху. — Все, слезаю. — Сказала я Макриди, а про себя подумала, что плюну в морду каждому из группы нашего профессора гляциологии. Его коллеги с самого приезда на базу вели себя как свиньи. Хрен когда убирали за собой, раскидывали свое снаряжение где попало, а теперь вот. Нагадили лично мне. И, похоже, таская наверх свои баулы, испортили несчастную лестницу, потому как уже почти у самого пола одна из ступеней подо мной проломилась и я рухнула считай на голову АрДжею. Мы повалились на пол, он треснулся спиной и затылком о стоящий сзади стеллаж с оборудованием, сверху на нас вывалился мешок с парками и ещё какой-то немецкий парашют — сдутый аэростат, что ли. Макриди заругался, завозился, я, смеясь от его ругани и непривычного голоса, сама закопошилась, пытаясь сползти с него и выпутаться из портянки аэростата. — Если бы у нас на складе был такой гадючник, я бы лично головы поотрываал тем засранцам, которые его развели. — Пропыхтел он, сгребая с себя эластичную, прорезиненную тряпку в сторону. Я попыталась встать, но не получилось, только плюхнулась ему на колени. — У нас их слишком много. — Найдя край чертова дирижабля, я стянула его с себя в сторону, АрДжей тоже выпутался полностью и замотал головой, как собака, вылезшая из воды. — Засранцев, в смысле. Они есть несущая конструкция. Поднявшись на карачки, я наконец, сползла с него, потом встала на ноги. Он, потирая ушибленные затылок, тоже поднялся, отряхнул одежду и тут я увидела то, что широкие штаны стандартного комбеза, который ему выдали одеться, как-то странно оттопырились в области паха. Он перехватил мой взгляд, сам глянул на себя, как ни в чем не бывало, ещё раз отряхнулся и развернулся к выходу. — Ничего не повредила себе? — Спросил глухо, не оборачиваясь — мы двинулись к выходу. Мысль убирать лестницу и рассыпавшиеся парки как-то отпала сама собой. — Да, вроде бы нет. А ты? — Я остановила его, тронув за плечо. — Дай голову посмотрю. Ты ударился. — Да, все нормально. — Он отмахнулся от моей руки, когда я тронула его затылок, обернулся — может, свет конечно, так падал, но мне показалось, что у него по щекам и переносице пошли красные пятна. — Не так сильно я и приложился. Пойду к себе. Может, удастся поспать. — Эээ… Хорошо. — Стараясь не смотреть ему ниже пояса, я придурковато улыбнулась и покивала головой. Он хмыкнул, махнул рукой, развернулся и быстро пошел по коридору от склада в центральный коридор станции. Я ещё несколько минут стояла, как дура посреди дороги, прижимая к груди бутылку за пазухой. В голове как блохи скакали мысли. Понятно, что он женщин не видел уже черт знает сколько, а не трогал и того больше. Вроде бы все вполне естественно, только почему все равно себя чувствуешь после этого каким-то идиотом? Все следующее дежурство этот Макриди не выходил у меня из головы. Мне хотелось не-то напиться и прийти к нему, не-то прийти к нему и напоить его. Совершенно не целомудренные версии событий приходили на ум, я старалась их отогнать, и думать о том, что он всё-таки американец и не прилично советской женщине так думать, а тем более поступать. Но один черт мысли возвращались к нему. К той ситуации на складе, к его беспокойно блестящим глазам и лихорадочному румянцу на щеках, к заметно оттопырившимся штанам комбеза. Черт лохматый! Права была Инка, которая из лаборатории эпидемиологов. К концу дежурства я окончательно запуталась, загрузилась этими мыслями и ни о чем больше думать не могла, кроме долбанного американца. Что делать? Сходить к нему или ну его к чертям? Что он скажет на это? Как отреагирует? Как наши отреагируют, если узнают о моих похождениях? По-хорошему можно так вляпаться, что до конца дней не отмоешься, и все же… Блядство! Добравшись после смены до своей комнаты, я в итоге немного поспала, привела себя в порядок, достала свою заветную бутылку с настойкой и, когда на часах было половина десятого вечера, пошла к нему. Его поселили через четыре комнаты от моей, чтобы в случае чего ему было к кому обратиться за помощью. Первые дни, когда нас только выпустили из карантина, его поселили в другом крыле жилого корпуса, но это оказалась не лучшая идея. Он плохо ориентировался и путался, блудил в наших коридорах, а потому как был ещё очень слабым после всего пережитого — пару раз потерявшись и не найдя своей комнаты, отключался где попало. Его находили наши то сидящим под стеной, то лежащим на куцой лавке в коридоре, будили, отводили к нему в комнату. После третьего такого случая было решено переселить его поближе ко мне, чтобы он хотя бы мог спросить, как ему куда добраться. Наши далеко не все говорили по-английски и к тому же у него был странный акцент — он произносил слова иногда настолько невнятно, что при всем желании его понять мне приходилось просить его повторять то, что он сказал. Теперь его соседство оказалось мне очень кстати. Не пришлось среди ночи ковылять с бутылкой через всю базу. На улице вторые сутки бушевала буря. Ветер выл, как орда демонов, хлестал постройки базы мощными ударами, срывал что-то снаружи… когда все кончится — нашим ремонтникам работы будет непочатый край. Несмотря на то, что отопление работало на полную мощность, в коридорах было холодно. На маленьких обзорных окошках нарос слой инея, по ногам тянуло холодом. Завернувшись в длинную парку, я тихонько прошла к комнате АрДжея, тронула ручку двери — было не заперто. Для приличия постучалась — американец ответил. — Входите. Не закрыто. Я приоткрыла дверь и прощемилась в комнату. Там оказалось намного теплее. — Это ты? — Кажется, он явно не ожидал меня увидеть. Сидя на своей койке, он держал на коленях широкую доску, на ней лежали листы бумаги, а в руке у него была ручка. Он что-то записывал, кажется. — Да, можно к тебе? — Не решаясь войти без разрешения дальше, я огляделась. Его комната была практически пустой. Койка, лампа над ней, рядом тумба с кучей бумаг наверху и хозяйственными принадлежностями ниже, в углу два стула с небольшим количеством одежды, что ему выдали в хозчасти. Оно и понятно: личных вещей у него, как у остальных членов экспедиции попросту не было. Не было даже книг, которые он мог бы почитать в свободное время, вот, похоже, и коротал он его, как мог за своими записями. Наверное, потому и разрешил мне войти. Пожал плечами и жестом показал, что я могу заходить. — Что-то случилось? — Отложив доску в сторону, он немного подобрался и внимательно глянул на меня. В мягком, оранжевом свете настенной лампы его глаза казались почти черными. — Да нет. Я так. Зашла…предложить тебе кое-чего. — Придерживая за пазухой бутылку, я лихорадочно пыталась подобрать слова для продолжения разговора, но все они почему-то казались предельно глупыми и неубедительными. — Что еще предложить? — От моего ответа он заметно напрягся, без того маленький рот сжался в узкую полоску, брови нахмурились. Такое выражение лица у него обычно было, когда он возвращался от военных. Неприязненное. Подозрительное. — Нет-нет, ничего особенного. — Мне пришлось раскрывать свои карты сразу, чтобы не вводить его в большее замешательство. — Я только…хотела предложить тебе попробовать… кое-чего. Справившись с молнией парки, я вытащила наконец на свет бутылку с рубиново-красным напитком, показала ему. От этого он снова изменился в лице, теперь оно стало недоуменно-растерянным. — Что? — Ну …я думала тебе было любопытно, за каким чёртом я полезла под самый потолок на складе. Поэтому…решила показать и поделиться. Чувствуя, как у самой краснеют уши и щеки от осознания своего идиотизма я по-прежнему стояла на месте, на пороге его комнаты с бутылкой в руках, глядя на Макриди как баран на новые ворота. Он моргнул несколько раз, обескураженно усмехнулся. — То есть…если я правильно тебя понял, ты предлагаешь мне выпить? — Ну…да. Выпить вместе со мной. — Хлопнув себя по карманам парки, я дала ему понять, что у меня с собой кроме бутылки есть еще две железные кружки. — Гммм. — Он хмыкнул и огладил рукой бороду. Молча посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом, потом снова хмыкнул и, вздохнув, стал сползать со своей койки. — А, давай. Черт с ним со всем. Надеюсь, после всего случившегося от этой штуки я уже точно не помру. С этими словами он снова усмехнулся, но как-то совсем не радостно. Мы уселись на его кровати рядом, откинувшись на стену. Я стянула с себя парку, достала из карманов кружки, две пачки галетов — нужно же было чем-то заедать спиртное, сложила все на постель между нами. Когда собиралась к нему, ничего другого под рукой не было, поэтому я захватила с собой то, что есть. К тому же галеты были довольно съедобные. Протянув одну из кружек Макриди, я обратила внимание, что он проделал в рукавах термухи дырки для большого пальца и натянул рукава на ладони так, что они закрывали кисти до самых костяшек остальных пальцев. Не удивительно. После обморожения, с каким мы его привезли, у него на руках и ногах остались грубые, как от ожогов шрамы, и, если ноги были всегда закрыты и защищены, то руки наоборот. От любого более-менее сильного механического воздействия тонкая, новая кожа травмировалась да и выглядело оно откровенно говоря… страшно. Откинувшись спиной на стену, он прикрыл одеялом свисающие с краю кровати ноги — они все ещё мёрзли у него, протянул мне пустую посудину. — Ну, налей мне своего вина. Попробую, что оно такое. — Не-не, это не вино! — Я замотала головой и стала ему рассказывать о том, что это за напиток, как его делают и кто мне его передал. Рассказала о Таньке и ее семье, ее деревне. — Ставррпол? — Макриди с усилием выговорил непривычное слово. — Это где? — О-ой, далеко отсюда. На юге России. Хорошо там летом. И, сама не зная, зачем я стала ему дальше трепать о тамошних садах — вишнёвых, яблоневых, о том, что в деревне у подруги есть ферма, где разводят лошадей, ещё о каких-то мелочах, а он на удивление внимательно слушал меня и на лице у него проступала немного растерянная, грустная полуулыбка. В потеплевших глазах, на тонких губах. Я смотрела на него как дура и понимала, что мой «коварный» план по его совращению трещит по швам, ибо я не могу найти повода хотя бы просто прикоснуться к нему, не то, что чего-то большего, и вообще рассказываю ему уже совершенно глупые вещи. О жарком лете в деревне у Таньки, о собаке, которая уже не могла пить воду и ела вишни, чтобы как-то утолить жажду, о Танькином дядьке, который ночью поехал воровать кукурузу и наткнулся в зарослях на мешок с чем-то тяжёлым, в котором оказались гранаты и патроны, стащенные из близлежащей военной части какими-то придурками… АрДжей все так же смотрел на меня и чуть заметно улыбался. Когда я наконец заткнулась, он чуть облизнулся и спросил: — Это все конечно интересно…но мы пить эту твою настойку будем сегодня или нет? Мне захотелось провалиться сквозь землю. Господи, высшее медобразование, десять лет опыта работы и ни грамма мозгов. Как можно быть такой дурой? Поспешно отковыряв пробку от бутылки, я налила и себе, и ему. Он взял свою кружку, заглянул в нее, принюхался, вдыхая терпкий, сладкий запах спиртованной вишни. Я глянула на него и зацепила в памяти увиденное. Опущенный взгляд, длинные, темные ресницы. Зараза. Там в его Америке небось бабы табуном за ним бегали. — Надеюсь вкус у него будет такой же хороший, как и запах. — Проворчал он и протянул мне кружку. Я тронула ее своей кружкой и немного отпила. Да. Танька в своем деле была мастером. Вишневка была отменная. АрДжей тоже сначала осторожно попробовал ее, а потом, ощутив, что оно вкусное и пьется легко, разом выдудлил все, что было в кружке. — Мм…вкусно. Только я сомневаюсь, что нам хватит этого, чтобы опьянеть. — Он довольно крякнул и показал кружкой на начатую бутылку. — Хватит ещё и как. — От неожиданности я чуть не подавилась печениной, протянула АрДжею другую. — Держи, заешь. И того… осторожнее. Оно коварная штука. Пьется как компот, а крепкое как сатана. Он недоверчиво качнул головой, мол, ой ли? Но на середине второй кружки понял, что зря сомневался. — Д-дап…ты была права. Эта штука…д-действительно крепкая. Взгляд у него оставался ясным, но язык стал немного заплетаться. — Угу. Так что не старайся выпить сразу все. — Я с хрустом сгрызла печенину. Их было два вида: лимонные и обычные, довольно вкусные, но под настойку не совсем то, что надо. Хотя Макриди вроде особо не протестовал. Глотнул ещё немного вишневки, вздохнул, расслабленно откинувшись на стену. — А я из Массачусетса. В детстве тоже жил на ферме, потом родители продали ее и мы переехали в город. Ещё более невнятно, вздыхая и прихлебывая время от времени вишневку он стал мне рассказывать, как учился, потом служил в армии, успел побывать во Вьетнаме. Потом вернулся домой, женился, работал в какой-то грузоперевозочной компании, развелся. Разругался с начальством на работе за что был уволен и после этого подался в Антарктиду. — А что?.. Мне тогда было…в-все равно куда лететь. Платили х-хорошо, работу з-знаю. Четыре года…все было н-нормально, если не считать …мелких травм. А в эт-тот раз…такая вот срань случилась. Допив последние пару глотков из кружки, он вздохнул, подтянул колени к груди и сложил на них руки и голову. — Странное дело. Я то же самое…рассказывал ик! вашим военным уже три раза. Тебе четвертый. Но тебе рассказывать…не раздражает. Он чуть повернул голову и глянул на меня через прореху в нависших на глаза волосах. — Почему так? — Не знаю. — Я тоже отхлебнула немного вишневки, заела печеньем. Глядя на Макриди мне настойчиво хотелось положить ему руку на затылок, запустить пальцы в волосы и почесать. Погладить напряжённые плечи, согнутую спину. — Может, потому что под выпивку всегда говорить проще. Из всего, что мне хотелось, решиться получилось только на осторожное прикосновение к плечу. — Чего они хотят от тебя? — Я не знаю! — С тяжелым вздохом он вдруг выпрямился и с отчаяньем в глазах глянул на меня. — Не знаю. Покачал головой, вяло обхватил себя за плечи, потом потер ладонями лицо, заерзал на месте, будто не зная, куда деться. — Спрашивают одно и то же с разных сторон. Задают… дурацкие вопросы о политике, каких-то людях, которых я… знать не знаю… думают…что я шпион. Агент…ик! Разведки … надеются запутать. Поймать на чем-то. На этих словах он снова откинулся на стену и задрал голову, глядя в потолок. — Н-но я не агент…я обычный засранец-пилот…вертолета. — Пробормотал с тяжёлым вздохом и глянул на меня совсем несчастными глазами. Протянул пустую кружку. — Налей мне ещё. Я налила. Он с заметным удовольствием ещё раз понюхал содержимое кружки и немного отпил, облизнулся. Я задержалась взглядом на его губах, потом сама немного выпила. Странная манера у них пить. Одну порцию полвечера могут тягать, но мне понравилось. — Поэтому ты так злишься на них? — Новый дурацкий вопрос возник у меня в голове сам собой. — Когда тебя…заставляют говорить одно и то же …двадцать раз…начинаешь чувствовать себя попугаем. Глянув на меня, он скривился в странной усмешке с укоризненно поджатыми губами. — Это утомляет. И к тому же… я теперь по сути…получаюсь как… военнопленный. Они хотят обменять меня на кого-то из своих, кто попался нашей разведке. — Он говорил медленно, запинался и смотрел на меня так, будто надеялся увидеть чего-то необычного. Сверхъестественного. — Да только кто станет менять агента…на какого-то там распиздяя-полярника? С этими словами он отвернулся и отпил ещё немного из кружки. Взял печенину, сунул в рот, разгрыз, обсыпался крошками, заметил это, стал отряхиваться. — Поэтому …неизвестно, сколько я тут проторчу теперь. — Он развел руками в стороны, показывая, что говорит о нашей базе. — Если бы я только могла тебе чем-то помочь… — От его взгляда стало почти больно — черт возьми, вот же угораздило мужика… Пережить какой-то инопланетный ужас и в итоге вляпаться в во вполне себе земное, тягомотное и почти бесконечное дерьмо. Уже особо не размышляя не о чем, я притянула его к себе и обняла за плечи. Он напряжённо было дернулся отодвинуться, но передумал. Поддался и уткнулся мне головой в плечо. — Принеси чего-то, от чего я перестану…видеть сны. — Пробормотал совсем невнятно. — То, чего мне дают…я засыпаю с ним…но вижу эту дрянь. Каждую ночь. А хочется выспаться. Обнимая его, я почувствовала, как у него по спине прошла короткая дрожь. — Т-так устал от всего этого… — Нуу… думаю, с этим можно что-то сделать. — Повинуясь, наверное, материнскому инстинкту, я стала гладить его по голове, перебирать еще больше отросшие волосы. — Он не ответил, только теснее прижался ко мне и немного повернул голову на бок, подставляя под прикосновение висок и макушку — я продолжила его гладить. Немного помолчали. Потом он поерзал, натягивая одеяло себе до плеч, пробормотал: — Странные вы…русские женщины. Жалеете всех. Меня тоже. И медсестры тогда…в лазарете и ты теперь… Зачем? Вы все такие? С этими словами он отодвинулся, сел ровнее и вопросительно заглянул мне в глаза. Теперь уже было заметно, как его разобрала вишневка. — Это помогает выжить. Но так думают не все и не всегда. — Угу… — Он еще больше отодвинулся от меня. — Иногда жестокость — единственный выход… Как с этим. Сказав это, он вдруг дернулся, отлип от меня и повалился на другой бок, потянулся к доске с листами, что писал. Подтащил их, сел обратно ровно и сунул мне все в руки. — Вот оно. Все в моей голове. Я не знаю…к-куда его деть и куда…от него деться. Даже если я вернусь домой — оно все равно останется со мной навсегда. Я сначала не поняла, что вижу, но когда присмотрелась — невольно выругалась. На листе небрежно, грубыми штрихами была нарисована совершенно непонятная хреновина. Гора развороченного мяса, из которой торчали две уродливые собачьи головы, корявая лапа и штук десять не-то кишок, не-то отростков тянулись в разные стороны. — Вот так оно выглядело, когда я первый раз его увидел. — Ткнув пальцем в лист, АрДжей вдруг снова дернулся и подался встать с кровати. Его изрядно мотнуло в сторону, но он упрямо продолжил, встал, подошёл к тумбе, попытался наклониться и поднять что-то с пола возле нее, но потерял равновесие и грохнулся, неловко скатившись по стене на пол. — АрДжей! — Я заерзала в попытке кинуться к нему. Слезла с кровати, доковыляла и бухнулась рядом. Да. Не зря танькину вишневку называли бабоукладчиком. Она в самом деле укладывает, причем кого угодно, не только баб. — Нормально. — Он тихо засмеялся, комкая руками какие-то ещё рисунки, что лежали на полу, пытался собрать листы, но получалось неважно. — Вот ещё. Так выглядел Норрис, когда проявил себя. — На очередном рисунке из живота распростертого на столе человечка торчала уродливая голова с паучьими лапами на длинной, шлангоподобной шее. — А так — Палмер. Еще один рисунок. На нем у человека голова раздулась и развалилась надвое. — Господи… Это…правда так было? — Я потянулась забрать у него рисунки, но он не отдал. Упрямо сжал губы, медленно моргнул. — Знаешь…я бы хотел, чтобы…это было только…моей поехавшей крышей. Тогда бы все лечилось…таблетками. Но это правда! — Последнее слово он почти выкрикнул и швырнул рисунки на пол. — Это гребная действительность и ваши вояки…хоть и разбомбили все у нас — они летали к норвежцам на станцию. Искали останки этой дряни. Его надломленный голос вдруг резко сел и сошел на хриплый, срывающийся шепот. — И если они ее нашли — нам лучше всем тогда сдохнуть поскорее. — Подняв голову, он глянул на меня очень спокойно, с ясной, холодной уверенностью в глазах. Мне стало нехорошо и от его взгляда и от того, что он сказал о военных. Неужели они правда туда лазили? — А…с чего ты взял, что они туда летали? — Я попыталась заглянуть ему в лицо, но не получилось. Он согнулся и, упёршись локтями себе в ноги, свесил голову так, что отросшие волосы почти полностью закрыли лицо. — Они сами говорили. Спрашивали меня, как оно себя проявляло на холоде, было ли активно. Возможно, думали найти его по каким-то признакам поведения. Только на холоде оно вело себя так же как любой другой околевший труп. — О-ох… — С глухим, протяжным стоном он разогнулся и глянул на меня. — Там ещё осталось…чего-то? Кивнул головой на постель, где осталась бутылка. — Вроде было, если не разлилось. — Тащи сюда. Может, после этого буду спать без снов. Ползком на карачках, я добралась до кровати, забрала бутылку — там оставалось немного вишневки на дне, забрала кружки и вернулась к Макриди. Пока ползла, поняла что изначальная моя цель прихода к нему накрылась медным тазом и я уже совершенно не о том думаю, чего хотела сначала. Глядя на него, согнувшегося, растерянного и подавленного мне хотелось одного. Чтобы то, что он рассказал о наших военных оказалось неправдой. А ещё…хотелось обнять его. И это я сделала сразу после того, как налила ему ещё вишневки. Он ещё пил ее из кружки, а я подползла вплотную к нему, просунула руку ему под поясницу и обняла за противоположный бок, притягивая его ещё ближе к себе. — Умф! — Глухо охнув, он отлип от кружки, схватился за меня рукой, ловя пошатнувшееся равновесие. — Ты чего? — Спросил удивлённо. — Ничего. Просто. Иди сюда. Вдвоем может не так страшно будет. — Свободной рукой я притянула его к себе, приглашая так же прислониться ко мне, как когда мы сидели на кровати. После секундного замешательства он поддался так же, как и в тот раз. — Нет. Это не сработает. — Глухо проворчал, тяжело вздохнул и замолк. Долго сидели в тишине — казалось, Макриди задремал. Напряжённое было тело расслабилось, он сильнее повис на мне, стал мерно посапывать. На улице гудел и выл ветер, в комнате через коридор кто-то копошился и негромко переговаривался. Отставив подальше бутылку и кружку, я чуть сменила позу — было не слишком удобно, и АрДжей тут же проснулся. Вздрогнул, заерзал и сел ровно. Слишком чуткий сон. — А? Чего? Я заснул? — Осоловело моргая, он огляделся, понял, что сидит в своей комнате и рядом я, а не кто-либо другой, немного расслабился. — Задремал, скорее. — Мне не хотелось его отпускать. Хотелось ещё так посидеть, чувствуя на себе тяжесть и тепло его тела. — А …что мы до этого делали? — Похоже, крепко он отключился, если так дезориентирован теперь. — Ничего особо. Говорили. Пили вишневку. — Я показала ему уже пустую бутылку. — Аа… — С облегчением выдохнув, он потер лицо ладонями, стараясь отогнать остатки сна. — И все? Только это? — Да. Только это. Ты бы хотел ещё чего-то? — Сама не знаю, зачем спросила его об этом. — У-у. — Издав характерный звук, он покачал головой, выражая несогласие. — Может, только…поспать. И тут меня как черт пнул под зад. Я поняла, что дальше тянуть нет смысла и ляпнула. — Можно…я тебя поцелую? Макриди удивлённо моргнул. — Зачем? — Спросил, глядя на меня, как на пришельца. — В знак дружбы народов… — Более идиотского оправдания у меня, наверное, в жизни больше придумать не получится. Он не ответил. Вздохнул, прикрыл глаза и потянулся лицом ко мне. От неожиданности я оцепенела — чего угодно ждала, только не согласия, замялась. Слишком затянулась пауза между предложением и действием, Макриди моргнул, глянул на меня, удивленно приподняв брови и вдруг напрягся весь, отталкивая меня от себя. Я поняла, что он смотрит мне за плечо, в сторону входа в комнату, и в глазах его не недовольство, сомнение или еще что-то, подходящее к ситуации, а откровенный ужас. От его взгляда мне самой стало страшно, захотелось обернуться, увидеть то, что он увидел, но духу не хватило. А он тем временем ещё сильнее вытянулся, пытаясь встать и все так же дико глядел на приоткрытую дверь. Я прислушалась услышала тихий, цокающий звук, встала вместе Макриди, обернулась…и увидела в щели незапертой двери здоровенную морду Бублика. Псина все тех же засранцев-гляциологов: огромный, умнющий маламут, который обычно шатался по базе без дела, а теперь забрел к нам. — Ты чего? — Спросила я, обращаясь к Макриди. Тот стоял, вжавшись в стену, шарил рукой по тумбочке, ища что-то, чем можно защититься. — Собака. Не подпускай ее к себе! — Всю хмельную расслабленность с него как ветром сдуло, он подобрался весь, готовый драться, голос стал хриплым от напряжения. — Ну…успокойся, все нормально. Это наша псина, Бублик. Он живёт на станции и никуда не выходит. — Понимая, чем вызвана такая реакция, я попыталась успокоить Макриди, но он замотал головой. — Все равно! Не подпускай. — Тут Бублика черт дёрнул сунуться дальше в комнату и АрДжей рефлекторным движением схватил с тумбы тяжёлую стеклянную подставку для ручек и швырнул в собаку. С жалобным вяком тот откатился назад — на удивление бросок оказался точным и ему прилетело по голове, развернулся и потрусил по коридору подальше от места, где ему не рады. — Ну, вот. Чуть не убил нашего Бублика. — Меня изрядно удивило попадание АрДжея, я обернулась к нему с мыслью высказать свое впечатление, но мне это не удалось. Секунду, как я повернулась, он простоял, влипнув в стену спиной и дико глядя на дверь, потом рухнул на пол на неловко подломившихся ногах и выругался. — Твою мать…даже если…с ним все нормально и это…правда была собака… у меня теперь до конца дней будет аллергия на собак.
