Исцелять предначертанное

      В малой столовой дома семьи Цзинь воздух застывает, пропитанный густым, обволакивающим ароматом имбирного супа. Звон фарфора о лакированную поверхность стола кажется оглушительным, неуместным на фоне той мертвой тишины, что установилась между ними. Цзян Чэн сидит в своей коляске, его плечи напряжены, а перед ним на скатерти, рядом с нетронутой тарелкой, лежат три массивные папки из плотного коричневого картона. Несмотря на тяжесть принесенных документов, в столовой не чувствуется липкого страха или безнадежности. Напротив, пространство вокруг стола кажется вычищенным, укрепленным, словно эта комната стала последним рубежом, который врагу уже не взять. Так и должно быть в таких местах. То есть дома. Свет люстры, отражающийся в глубоких тарелках, мягко золотит пар, и этот домашний уют в кои-то веки не выглядит хрупким — он ощущается как броня. Яньли плавно огибает стол и садится подле мужа. В её движениях нет суеты; она расправляет складки своего светлого платья и кладет ладонь на предплечье Цзысюаня — жест тихий, но предельно утвердительный.       — Я говорила тебе, что аппетит разыграется к вечеру. Вижу по глазам, что права была.       На ее слова мужчине остается лишь ласково улыбнуться.       — Да, мой свет, права.       Когда она поднимает взгляд на приехавших братьев, на её губах тоже играет мягкая, спокойная улыбка. В этой улыбке нет сомнений или тревоги; в ней читается абсолютная, железобетонная уверенность в их правоте. Для неё всё уже решено: правда на стороне её семьи, и никакая грязь, принесенная Мэн Яо, не способна это изменить. Она смотрит на Цзян Чэна и замершего Усяня так, будто они вовсе не принесли вести о предательстве, а уже вернулись с победой.       — А-Сянь, А-Чэн, придвигайтесь ближе, — её голос звучит удивительно ровно, в нем не оказывается надрыва, но только теплота хозяйки дома, который наконец-то стал безопасным. — Суп еще совсем горячий.       Она обменивается коротким взглядом с мужем, и в этом безмолвном диалоге Цзысюань окончательно находит свою опору. Заметив это, Усянь невольно усмехается своим мыслям о том, каким Цзыюань стал со временем женатым домашним папой. Таким вот семейным традиционным, эталонным богачом. Так или иначе, мужчина расправляет плечи, и хотя папки перед ним всё еще давят своим весом, атмосфера в комнате меняется. Это не совет заговорщиков, скрывающихся от правосудия; это совет наследников почти что великих медицинских династий их города и всей провинции, которые собираются вернуть себе свой город. Усянь невольно выдыхает, чувствуя, как уходит напряжение из позвоночника. Здесь, под защитой этой спокойной улыбки Яньли и нерушимого спокойствия стен, правда перестает быть опасным грузом. Она становится инструментом. Фарфор снова тихо звякает.       — Ты должен понимать, Цзысюань, что мы сейчас не просто обвиняем твоего брата в интригах, — голос Цзян Чэна звучит низко и плотно, он кладет ладонь на верхнюю папку. — Мы вскрываем нарыв, который зрел годами внутри твоего собственного ведомства. Цзин Гцанъяо использовал медицинскую этику как ширму, пока под его надзором фальсифицировались отчеты о закупках оборудования и, что гораздо страшнее, экспертные заключения по сложным пациентам.       Цзинь Цзысюань сидит напротив, его пальцы неторопливо поглаживают ручку ложки, но он не ест, смотрит на Цзян Чэна, а в его глазах отражается борьба между семейной гордостью и ледяным рационализмом, который внушают ему факты. Напротив него Вэй Усянь, бледный и осунувшийся, но с пугающе ясным взглядом, медленно пододвигает к Цзысюаню один из документов — оригинал выписки из журнала регистрации юридического отдела.       — Посмотри на дату, — произносит Усянь. — Это день, когда наши родители выехали в ту последнюю командировку. Маршрут был изменен распоряжением, которое подписал лично Мэн Яо, ссылаясь на то, что якобы часть трассы огорожена из-за работы на ней бригады срочного реагирования. Он знал, что Вэни будут ждать их на объездной, где камер нет, так что это не ошибка и не случайность, в расчетливое убийство, совершенное чужими руками при помощи одной-единственной подписи на официальном бланке. Нашу семью погубили именно Вэни, и твой брат в этом участвовал. Теперь мы знает это точно.

***

      В бесконечных коридорах Центрального покоя города Гуанчжоу наступают сумерки. Мэн Яо медленно снимает тонкие латексные перчатки, бросая их в бак для медицинских отходов, и привычным, доведенным до автоматизма жестом поправляет воротник своего красивого, хорошо отглаженного белого халата. Для него этот халат — вовсе не просто рабочая одежда, это броня, символ принадлежности к элитарному миру, в который он вгрызался зубами, который так трепетно береш все эти годы, что был готов на любую дрянь, лишь бы оставаться его частью, лишь бы возвышаться над всеми теми, кого считал недостойными своих мест. Он выходит в кабинет, тишина вечернего блока внезапно разрезается тяжелым, размеренным эхом шагов, которые не принадлежат ни медбратьям, ни интернам. Пока он и не догадывается о том, что это жесткий звук подкованных каблуков сотрудников правоохранительных органов, верных псов судебных приставов, вступающих на территорию медицины с ордером, который перечеркнет всё его будущее.       В городской больнице Мэн Яо замирает на середине коридора. Он видит троих мужчин в темных костюмах, которые отделяются от тени у поста дежурной медсестры. На их лицах нет ни тени сомнения. Взгляды населяет холодное исполнение протокола. Один из них делает шаг вперед, предъявляя удостоверение судебного исполнителя, и в этот момент маска вежливого, услужливого доктора на лице Мэн Яо дает глубокую, непоправимую трещину. Он не пытается бежать; он лишь крепче сжимает стетоскоп, все ещё висящий на его шее, чувствуя, как реальность, которую он выстраивал из лжи и манипуляций, начинает осыпаться серым пеплом.

***

      Этот документ не был случайной находкой, он стал еще одним фрагментом мозаики, которую Вэй Усянь и Не Хуайсан собирали, просеивая через мелкое сито сотни архивных выписок по делу преступлений корпорации Вэнь. Среди бесконечных актов о нецелевом расходовании средств, этот выглядел почти безобидно, пока его не сопоставили с хронологией той роковой ночи. В их частном расследовании папка под кодовым названием росла по часам, и несмотря на то, что за каждой строчкой этого бланка стоял кошмар, обрушивший жизнь их семьи, Вэй Усянь чувствовал не парализующее горе, а странную ясность. Впрочем, и для Цзян Чэна время для траура и слез давно истекло — оно выгорело в застенках клиники и в бесконечных ночах реабилитации, выгорело вместе и с травмами Лань Сичэня. Ничего человека на укреплят так, как надлом. Ничего не дарит больше любви и терпения, чем боль. Так что сейчас, глядя на пожелтевшую бумагу, он понимал, что держать траур бессмысленно: мертвых не вернуть рыданиями, но их можно почтить, превратив неопровержимую улику в карающий клинок — так и документ перестал быть символом потери. Не для Яньли, правда, из глаз которой брызнули тихие слезы.       А для любящего мужа нет ничего страшнее слез его жены. Жены, за которую он кого угодно готов поставить на колени.       — Мы договорились с юридическим отделом Не Хуайсана, — продолжает Цзян Чэн, старательно игнорируя то, как Яньли тихо суетится где-то рядом, стараясь держать себя в руках. Она всегда делала так. Утирая слезы, пытаясь улыбаться, смиряясь, то предлагая ему еще чая, то пододвигая бао. — Никаких сомнительных улик у нас нет, только свидетельские показания тех, кого он запугивал годами. Лань Сичэнь уже подписал протокол опознания, он готов подтвердить, что Цзин Гуанъяо был тем, кто подставил его и через его личный секретариат проинформировал о его отпуске. Мы пойдем законным путем, Цзысюань, и нам нужно твоё согласие на полное вскрытие архивов семьи Цзинь. Мы должны доказать, что он метил на твоё место, используя связи с Вэнями как рычаг.       Цзинь Цзысюань медленно поднимает взгляд на Цзян Чэна, затем на Яньли, которая смотрит на него с немой мольбой о справедливости. Он делает глубокий вдох, в этом движении чувствуется, как он принимает решение, которое навсегда изменит иерархию их медицинских кланов. А, может... может, это решение он уже принял.       — Я дам вам всё, что потребуется, — отрезает Цзысюань. Его голос звучит непривычно жестко. — Если этот человек использовал наше имя, чтобы убивать и калечить, он не заслуживает ни капли милосердия. Белый халат не защитит его от того, что он совершил.       Цзян Чэн кивает, медленно развязывает тесемки второй папки. Коричневый картон стонет под его пальцами, выпуская на волю запах старой бумаги и высохших чернил — запах застарелых тайн, которые слишком долго ждали своего часа. Он достает пачку листов, края которых уже начали становиться некрасиво помятыми, какими-то молочно-желтыми, и выкладывает их на скатерть перед Цзинь Цзысюанем. Это не просто документы, это протоколы этического комитета десятилетней давности, когда доктор Цзинь Гуанъяо только начинал свое восхождение.       — Дело Сюэ Яна, — произносит Цзян Чэн. — Мэн Яо, используя свою квалификацию, лично составил экспертное заключение для психопата, который был виноват в смерти своего лечащего врача. Он намеренно смягчил формулировки, заменив неконтролируемую агрессию на, как следует из документа, реактивное состояние на фоне стресса, и настоял на амбулаторном лечении вместо того, чтобы тот сел в тюрьму.       Яньли замирает, прижимая ладонь к губам. Она помнит это имя. Имя Сяо Синчэня тогда не сходило с полос профессиональных изданий — блестящий психоаналитик, врач, человек редкой чистоты и таланта, чья жизнь оборвалась из-за того, что его пациент, тот самый Сюэ Ян, решил устроить кровавую расправу прямо в стенах его квартиры. Он выпустил монстра на свободу, потому что Сюэ Ян был ему полезен для устранения неугодных людей. Сяо Синчэнь стал жертвой этой игры. Мэн Яо использовал свои медицинские знания, чтобы обмануть систему, превратив клятву врача в инструмент для манипуляций. Яньли это... ужасает. Это ведь не просто преступление, это профессиональное предательство высшего порядка, за которое в их мире... не прощают.

***

      Словно пытаясь сбежать, Мэн Яо делает шаг назад, когда двери его кабинета блокируют двое полицейских.       Замирает, как парализованный.       Холодный свет люминесцентных ламп подчеркивает восковую бледность его кожи, а взгляд мечется от удостоверений к тяжелым наручникам на поясах офицеров, и на секунду в его глазах вспыхивает самый настоящий первобытный страх, который он так успешно прятал за вежливой улыбкой. Мэн Яо медленно поднимает руку, его пальцы непроизвольно касаются груди, шеи, словно лихорадочными касаниями он пытается привести себя в чувства. Резиновая пластиковая поверхность бейджа, на которой натыкается кожа, кажется ему сейчас ледяной, воротник рубашки давит на горло, превращаясь в тугую, удушающую удавку. Он чувствует, как под белым халатом по спине скатывается капля холодного пота. Воздух в коридоре становится плотным, как физраствор, и каждый вдох дается ему с титаническим трудом.       — Доктор Цзинь, вы задержаны по подозрению в фальсификации медицинских экспертиз и соучастии в преступном сговоре, — произносит один из офицеров.       Что он такое несет? Что за бред? Что за чушь?       Не слова, а робкий гул под водой.       Не слова, а удары.       Мэн Яо пытается расправить плечи, сохранить лицо наследника семьи Цзинь, но его пальцы продолжают судорожно сжимать ткань халата, будто это последняя нить, связывающая его с миром живых. Тошнит. Ни слова не сказать. Дрожат колени. Он видит отражение своей гибели в начищенных бляхах полицейских и понимает, что те самые пожелтевшие протоколы, о которых он предпочел забыть, сейчас лежат на столе в доме его брата, вынося ему окончательный приговор. Его профессиональная маска осыпается, оставляя лишь пустоту и осознание того, что закон, который он так виртуозно обходил, наконец настиг его в собственном храме медицины, когда он сбивчиво произносит:       — Я... я не буду говорить без адвоката.       Он еще не знает о том, что ни его одного успела навестить полиция. И вскоре Мэн Яо ведут под конвоем по центральному коридору хирургического корпуса. Свет ламп безжалостно бьет в глаза, выхватывая каждую деталь его унизительного шествия. Эхо его шагов больше не звучит уверенно; теперь оно смешивается с тяжелой поступью приставов, создавая звук, чем-то отдалённо похожий на удары молотка: бам. Бам. Бам. Врачи, медсестры, интерны — всякий, кто в это время ещё остался в больнице или заступил на ночное дежурство — все люди, которые еще утром ловили я в благородной улыбке, улыбаясь в ответ, замирают у стен. Кто-то прижимает к груди медицинские карты, кто-то так и застывает со каталкой в руках. Мэн Яо видит лица своих подчиненных — тех, кем он руководил с холодным блеском превосходства, — и в их взглядах он читает не сочувствие, а ледяное, брезгливое осознание. Для них он больше не гениальный врач, не талантливый коллега. Он — чужак. Чужак, нарушивший сакральную чистоту профессии.       Он проходит мимо ординаторской, и в зеркальной поверхности двери видит свое отражение: белый халат, который он всегда носил с такой гордостью, теперь кажется ему саваном. Это его профессиональная смерть. Он знает, что смерть, да, но верить не хочет. Понимает, что сплетни разнесут, понимает, что близок к краху как никогда, но не хочет верить в то, что потерял все, что нажил непосильным трудом. Бесчестным, но непосильным. Не хочет признавать, что никогда не подпишет больше ни одного назначения и никто из стоящих здесь людей не протянет ему руку. Тишина, которая сопровождает его путь к выходу, оказывается тяжелее любых обвинений. Это тишина приговора, вынесенного всем медицинским сообществом человеку, который посчитал себя выше их общей клятвы. Мэн Яо опускает голову, стараясь не смотреть по сторонам, но он физически ощущает на себе тяжесть пары десятков глаз. Когда автоматические двери выхода разъезжаются перед ним, впуская в холл порыв сырого воздуха, он понимает, что вместе с этим воздухом в его жизнь врывается реальность, в которой у него больше нет имени, статуса и будущего.       Всего того, что он выгрыз себе зубами.       Всего того, что не досталось и его матери.

***

      Цзинь Цзысюань берет в руки последний документ. Это оказывается плотный лист бумаги с официальным гербом клиники семьи Не, на котором синеет мокрая печать и стоят размашистые подписи двух нотариусов. Текст напечатан на старой машинке — в реанимационном блоке не приветствовалось излучение сложной техники, и этот физический, вдавленный в бумагу шрифт придает словам вес окончательного приговора.       — Это показания Лань Сичэня, — малую столовую заполняют тихие слова Цзян Чэна. — Он подписал их сегодня утром, сразу после того, как его перевели в стационар. Каждое слово было заверено нотариусом в присутствии Не Хуайсана.       Цзысюань начинает читать. Его глаза бегают по строчкам, и чем дальше он продвигается, тем сильнее бледнеет его лицо. В протоколе Сичэнь подробно, с точностью хирурга, описывает, как ими с Цзин Гуанъяо была инициирована встреча. Как тот выслушивал его опасения относительно деятельности его брата и его пациентов. Он описывает, как Мэн Яо оказывал ему мнимую поддержку, как апеллировал доказательствами врачебной халатности Усяня, которая оказалась лишь приманкой. Он выманил Сичэня одного, без охраны и связи, передал его людям Вэнь Чжао. Он торговал живым человеком, своим коллегой и другом, чтобы расчистить себе путь, использовал доступ к системе безопасности больницы, чтобы стереть записи с камер, но он не просчитал одного: Сичэнь выжил. И Сичэнь помнит всё.       — Он метил в сердце нашей семьи, — тихо говорит Яньли. Всхлипывает.       Её словами глаголит истина.       Могла ли она подобрать другое сравнение? Нет конечно. Сердце, горячим и живым сердцем все они бьются в общем организме, пусть и слабы они были друг перед другом, но для Яньли они всегда были такими. У всех них было одно сердце. Цзян Чэн, Вэй Усянь, она сама — они никогда не были автономными единицами. Они были сосудами, клапанами, артериями, по которым пульсировала общая кровь, общая память. Общие мама и папа, общие друзья, общая судьба. Сердце можно остановить страхом? Сердце можно заставить прекратить стучать, ошпарив кипятком? Можно, правда можно. Но оно продолжает биться даже в коме, даже в инвалидном кресле, даже в беспамятстве реанимаций. Оно продолжает.       — Мне правда жаль... мне так жаль, — она ненавидит говорить о людях плохо, но приходится. — Я уверена, что понимаю, почему он делал все это. Скорее всего он хотел убрать тебя, Цзысюань, подставив под удар семьи Лань и Не. Для него мы были не людьми, а пунктами в его плане по захвату управления. И все ради одного.       Цзысюань поднимает голову.       — Знаю.       В его глазах больше не оказывается сомнений. Он медленно закрывает папку.       — Я сам выступлю на стороне обвинения, — отрезает он. — Как прямой наследник Цзинь и как врач. Мы уничтожим его имя так же законно и методично, как он пытался уничтожить нас.       В малой столовой дома Цзиней повисает такая плотная тишина, что кажется — шевельнись кто-то, и воздух треснет, как перекаленное стекло —, а Яньли не сводит глаз с мужа. Она видит, как его пальцы белеют, до хруста сжимая край дубового подлокотника. Для наследника династии Цзинь признать, что змея не просто проползла в дом, а свила гнездо в самом сердце их семейного дела, — это личная катастрофа. Ведь он не просто планировал захват, а готовил почву для своего плана, методично вредя всем близким. Потеряв всех приближённых, Цзысюань бы потерял всё — лицензию, имя, право голоса. А он, как верный брат и блестящий администратор, подобрал бы то, что осталось от империи Цзиней. Яньли уходит, а, вернувшись умытой от слез и причесанной, выглядит уже жестче. Мать, защищающая свое гнездо. Ибо человек этот хотел оставить её ребенка нищим и без имени.       — Не позволю лишить Цзин Лина будущего, — её голос тихий, но в нем слышится сталь, которой позавидовала бы сама госпожа Юй.

Полтора месяца спустя

      Через шесть недель после ареста Мэн Яо здание Городского суда Гуаньчжоу напоминало осажденную крепость. Это не было эффектным шоу с присяжными из голливудских драм. Оно было... изматывающее, душное и всё-такти процессуально безупречное. Заседание в камере предварительного слушания, где решался вопрос о продлении ареста и приобщении новых томов дела. Защита Вэней и Гуанъяо была парализована вовсе не отсутствием денег, нет, а юридическим вакуумом, ибо как только Цзинь Цзысюань открыл архивы, а Не Хуайсан инициировал внутренний аудит всех совместных предприятий, то счета подозреваемых оказались заморожены в рамках антикоррупционного расследования. Адвокаты, нанятые Вэнь Жоханем, столкнулись с тем, что их подзащитные лишились статуса неприкосновенных. Они просто не смогли обеспечить себе профессиональную помощь.       И поэтому случился он. Зал №402.       Предварительное слушание.       В зале этом пахнет старой бумагой, дешевым офисным пластиком и старым-старым страхом, знакомым знакомым страхом. Нет в помещении золоченой лепнины, нет пафоса, а только серые стены и тяжелый герб над головой судьи. И Мэн Яо. Глупец, чьот сидит в аквариуме, в стеклянном боксе. На нем нет белого халата. На нем простая темная водолазка, которая делает его лицо еще более бледным, оступившимся и худым, почти прозрачным. Его пальцы мужчины оказываются судорожно сцеплены в замок. Судья Хэ Ляоду, женщина с лицом из суровым, староватым и сдержанно морщинистым, монотонно зачитывает список обвинений. В этом монотонном гуле — истинный ужас реальности.       — ...фальсификация протоколов патологоанатомического вскрытия, подделка подписей в актах приема-передачи медикаментов, соучастие в незаконном удержании лица... — голос судьи звучит как метроном, гулко и уверенно. Появляется благородное ощущение, что этой женщине доверять можно, и что она точно не предпримет никаких возможностей оправдания этого человека.       В зале воцаряется специфическая, когда Лань Сичэнь появляется в дверях; шум голосов затихает не из почтения, а из тяжелого, осязаемого любопытства. Он идет подчеркнуто медленно. Стук его трости о дешевый линолеум выбивает неровный, хромающий ритм. Левая рука, жестко зафиксированная ортезом под тканью дорогого, но теперь кажущегося слишком свободным пиджака, создает в его силуэте вынужденную асимметрию. Он худой. Бледный. То ли аристократично бледный, то ли постаревший за эти шесть недель. В его фигуре нет того возвышенного трагизма, который заставляет сердца зрителей замирать, а сочувствия он не ищет. Да и не пытается теперь уж казаться сильнее, чем есть на самом деле; он просто несет свое тело к трибуне как еще одно вещественное доказательство, которое невозможно приобщить к делу в бумажном виде. Когда он наконец достигает места, пальцы его правой руки побелевшими суставами впиваются в край трибуны, заменяя трость.       Сичэнь не смотрит на Мэн Яо. Его взгляд направлен на судью — прямой, честный и пустой.       В нем нет жажды мести       — Ваша честь, я подтверждаю достоверность своих показаний. Десятого марта подсудимый виделся со мной, у нас должна была произойти дружеская встреча, во время которой я делился своими переживаниями. Вместо этого я был усыплен в помещении, доступ в которое контролировался его персональным цифровым ключом.       — Протестую! — вскакивает адвокат Мэн Яо. — У подсудимого не было мотивов...       — Мотив задокументирован в приложении, — сухо обрывает судья, поправляя очки. — Протокол передачи управления активами клиники Лань в пользу холдинга Вэнь, подписанный за три часа до исчезновения свидетеля. Продолжайте, доктор Лань.       Сичэнь делает вдох. Тяжелый. Виднеется, как судорожно сжимается его горло.       — Также Цзин Гуанъяо передал меня людям Вэнь Чао. Это всё. Все те действия, которые подсудимый называет защитой интересов, на деле были планомерным демонтажем жизней, госпожа Хэ. Моей и моего брата. Вэй Усяня. Семьи Цзян. Я подтверждаю каждое слово своего письменного заявления. У меня нет оснований лгать — у меня нет и не было ничего, что можно было бы защитить ложью.       Мэн Яо в боксе внезапно вскидывает голову, детский в своей беззащитности, заставляющий присутствующих в зале невольно податься вперед. В его глазах там плещется лихорадочный, влажный блеск непролитых слез, который делает его лицо жалким. Он сжимается, вцепляясь пальцами в край стеклянного барьера, словно удерживая себя от падения на колени. Плечи дрожат. Чертова его обезоруживающая хрупкость. Та, которая годами служила ему лучшим щитом. Сичэнь смотрит на него сверху вниз, внутри у него что-то глухо, скрежещуще ворочается, потому что он узнает этот взгляд. Он помнит, как этот самый блеск в глазах Мэн Яо заставлял его — блестящего диагноста, привыкшего доверять только сухим фактам — отбрасывать любые подозрения. Сичэнь вспоминает, как охотно, почти с жадностью он впитывал эту ложь. Это было так удобно: верить в преданность человека, который всегда предугадывал его желания, который приносил чай и мягко забирал из рук тяжелые папки, когда Сичэнь засыпал над отчетами.       Он любил эту иллюзию безопасности.       Любил чувствовать себя тем единственным, кто по-настоящему понимает бедного А-Яо, пробивающегося сквозь тернии к свету. Эта ложь была сладкой, как анестезия, она притупляла бдительность и дарила уютное чувство превосходства — ведь он, Сичэнь, был покровителем этого ранимого юноши. Он судорожно сглатывает, чувствует тошноту. Силы уходят.       — Я спасал твою репутацию, Сичэнь! — выкрикивает Гуанъяо, звук его голоса, сорвавшегося на сип, заставляет конвоиров сделать шаг вперед. — Если бы не я, Вэни уничтожили бы всех вас, Ланей, за неделю! Я помогал тебе столько раз! Я только хотел... чтобы ты не видел этой грязи.       — Тишина в зале! — судья Хэ бьет молотком. — Подсудимый, вам не давали слова.       Следом, чтобы дать показания, встает Цзинь Цзысюань. Выкладывает на стол перед секретарем те самые желтые папки.       — Мой... — он запинается. Язык больше не поворачивается называть этого человека братом. — Подсудимый систематически использовал юридические лазейки для сокрытия врачебных ошибок сотрудников, лояльных Вэнь Жоханю. Дело Сюэ Яна — лишь верхушка. Мы обнаружили еще одиннадцать случаев, когда диагнозы корректировались его отделом. В обмен на это Вэни финансировали его личные счета, замаскированные под гранты на исследования, — Цзысюань же не сторонится, переводит взгляд на Мэн Яо. Вэтом взгляде нет ненависти. Разочарование только. Вот и всё. — Ты не щит, А-Яо. Ты — инфекция, которая мимикрировала под лекарство. Я, как глава семьи Цзинь, официально заявляю о полном разрыве всех связей и лишении подсудимого права на использование фамилии и ресурсов нашего клана.       Под конец заседания Мэн Яо медленно оседает на скамью в своем стеклянном кубе. Смерть? Так она проходит? Вместе с горем, вместе с грохотом, вместе с горем. А стратегия защиты, построенная на необходимом зле, рухнула. Против него выступают не враги, а те, кого он считал своей собственностью, своей семьей.       — Суд, — монотонно продолжает судья Хэ, — ознакомившись с предоставленными выписками по логистическим маршрутам и показаниями свидетеля Вэй Усяня относительно гибели четы Цзян, находит основания для переквалификации обвинения на... организацию убийства группой лиц по предварительному сговору. Мера пресечения остается прежней. Заседание закрыто.       Когда Мэн Яо выводят, он сталкивается взглядом с Яньли, что стоит в конце зала. Чье у смерти лицо? Женщины? Матери? Наверное, так и есть. В этом мире медицинские династии — Цзини, Лани, Не — это современная аристократия. Закрытый клуб, куда попадают по праву рождения, дипломам Лиги Плюща и безупречной родословной, а Мэн Яо был в этом мире чужаком. И его мать. Она тоже. Она была женщиной из низов, работавшей в сомнительных заведениях на окраине города, была ночной бабочкой, эскортницей для тех, кто мог заплатить. Цзинь Гуаньшань, в то время уже возглавлявший семейный медицинский конгломерат, был одним из её клиентов. Для Гуаньшаня это была интрижка на одну ночь, о которой он забыл через час, а ля Мэн Ши это стало смыслом жизни. Она верила, что её сын — золотая кость, и до последнего цента отдавала свои заработки, чтобы купить маленькому А-Яо лучшие учебники, оплатить подготовительные курсы и отстирать его одежду до белизны, чтобы от него не пахло дешевым табаком и перегаром её клиентов. Мать принесла в его жизнь лик смерти. Мать принесла в его жизнь стремление к власти и желание борьбы с несправедливостью, с тем, как его топтали ногами. Мать принесла в его жизнь шепотки о том, что сын проститутки возомнил, что стетоскоп сделает его равным им. Великим людям.       Мать же теперь глядит на то, как смерть и его настигает.       Это не финал. Это начало долгого, изматывающего процесса, который потянет за собой всю империю Вэней. Но в этот вечер в Гуанчжоу впервые за многие годы стало легче дышать.