Букет лаванды

Время летело незаметно, но лишь потому, что Баллистер разучился его понимать. За ритмичным сдвигом стрелок часов более не находилось смысла. Смотреть на сменяющие друг друга цифры не хотелось вовсе. В его памяти осталась только одна дата — день, месяц, год. Может быть, он запомнил бы тот момент до определенной секунды, если бы держал часы при себе. Так у него остался только памятный день, перечеркнувший разом все заслуги прошлого. Баллистеру становится невыносимо холодно, и он уходит. За спиной остаются неуловимые надежды и несбывшиеся мечты. Бескрайний мир, вмиг ставший оковой, гремящими кандалами тянущими ко дну. К пропасти чертогов разума, в которых Болдхарт находит утешение своей боли. Он остался один. Ни Королевы, ни помощника, ни… Баллистер обхватывает руками за плечи, убеждая себя, что стоило одеться теплее. В последнее время его всё чаще морозит, и он думает, что скоро наступят холода… в разгаре лета… Болдхарт поднимает голову к небу, позволяя обмануть себя, что слёзы на глазах — от солнца. Он почему-то всё ещё чувствует. Очередной бессчетный день он задаётся вопросом, как это возможно и почему ещё не перегорел. Но ответа не находит… Может быть дело всё в том, что он — живой?.. Переступает границу королевства он уже неосознанно. И также по привычке направляется вдоль огромной стены. Голограммы непрошенно напоминают ему о новом дне. С даты, чёрным крестом помеченной в его календаре, прошло всего четыре дня. Болдхарт хотел думать, что позади него целая вечность. Она отделяла его от прошлого, от наивных мыслей и бессмысленных мольб. Она делила его жизнь, сотворяя иллюзии, что прекрасного «до» никогда и не было. Ему было легче свыкнуться, что больно было всегда. Так было проще мыслить, существовать. Начинать новый день, не провожая предыдущий, было просто. С этим Баллистеру прекрасно помогала его бессонница. Он не думал, что когда-то будет ей рад. Не было никаких воспоминаний, никаких кошмаров. Он продолжал существовать, словно прошлого и не было. Было лишь ежесекундное усилие не сомкнуть глаз. Во снах он мог быть счастлив. Он понимал, что мозг рано или поздно начнёт сбоить, но не мог измениться. Баллистер не ожидал только того, что это наступит очень скоро. Он едва не поверил, что окликнувший его голос хоть как-то связан с реальностью. На замену сну пришли успокоительные. Как Баллистер позже узнал, он часто кричал по ночам, даже не осознавая этого. Его нередко находили в коридоре у двери собственной комнаты, уткнувшимся лицом в обхватившие колени руки, ежесекундно содрогавшимся от всхлипов. На исходе четвёртого дня кто-то из учителей под руку отвёл обессиленное тело в институтскую больницу, где Болдхарт благополучно проспал четверть суток. Сердцу становится тесно в груди, оно рвётся наружу, словно ещё недостаточно настрадалось. У стены стоят обелиски, и очерченные имена героев навеки останутся в памяти. Посмертные награды и ордена, красные звёзды и речи о скорби. Благодарность и почёт. У девятой могилы Баллистер останавливается сам. Мемориал памяти блестит в свете солнечных лучей, на бетоне горами свалены букеты роз и васильков, а стена позади увешана прощальными письмами и детскими рисунками. С перечёркнутой чёрной линией фотографии смотрит доблестный рыцарь, отдавший жизнь за своё королевство. На фотографии парень улыбается и, кажется, не подозревает о том, через что он пройдёт. Беззаботное лицо не омрачено ничем и своей улыбкой покоряет сердца тысячи граждан. Его ждали целое поколение, и оборвались все надежды в двадцать два. Баллистер чувствует, что сил его не осталось. Он опускается на землю, для надёжности упираясь в неё рукой, дабы не упасть. Нагретый утренним светом бетон тёплый, голову и спину слегка припекает, но Болдхарт этого не замечает. Всё его внимание приковано к фотографии — парень на ней действительно счастлив, что идёт вразрез с последним воспоминанием о нём. Баллистер трясёт головой, надеясь, что это избавит его от мучительных видений. Перед его глазами только остекленевший взгляд золотого рыцаря. Болдхарт с силой зажмуривает глаза и сжимает пальцы в кулак. Здоровую руку свело от напряжения, а правая тихонько заскрежетала. За стенами мира нет. Баллистер тяжело вздыхает, поднимая убитый взгляд на обелиск. Он успел позабыть, как сильно сводит лёгкие от бессмысленных дыхательных практик. Ни одна из них никогда ему не помогала. Сердце вновь напоминает, что оно живое. Левая рука отчаянно цепляется за одежду, царапая кожу где-то в районе груди. Это ничто по сравнению с тем ураганом, что творится внутри. Баллистер не понимает, как ещё способен всё это выносить. Он существовал каждую секунду с того момента лишь одной мыслью на потухшем сознании. Он сгорел изнутри, зашивая остатки разума тлеющими нитями иллюзий. Как бы мозг не отказывался верить, но Болдхарт осознанно вгонял себя в это состояние, лишь бы поскорее перестать что-либо чувствовать. Но, похоже, он недостаточно страдал, чтобы получить желаемое. Своё прекрасное далёко он упустил без возможности возврата. Баллистер продвигается чуть ближе, с тоской оглядывая мемориал перед собой. У надгробного камня лежит золотистый шлем, собирая на себе все лучи, как когда-то делал его носитель. Баллистер собирается с мыслями. Металлическая рука тянется к безжизненному камню, а сам парень не замечает, как впервые за эти сутки произносит имя Амброзиуса вслух. В нём словно было что-то запретное и так по-знакомому родное, что Баллистер даёт себе чуть больше воли. Ладонь кратким движением раскрывается, и на бетон опускается пышный букет фиолетовых цветов, кропотливо собранных в лесах за пределами королевства. — Я… говорил, что принесу тебе букет лаванды, — запинаясь, вполголоса произносит Болдхарт, обхватывая себя руками за плечи, сжимая так сильно, чтобы боль утраты казалась ничтожной. Он понимает, что завтра на коже проявятся синяки и будет невыносимо болеть, но в сознании только одна мысль — это всё пустое и того не стоит, ведь со смертью сравнится только смерть. Баллистер вновь шепчет в пустоту слова, и теперь его голос дрожит, а по щекам снова катятся слёзы, — но не думал, что на могилу…