Не вспоминай

Костя думал. Много думал. Думал все три раза за четыре часа, когда просыпался, обнимая Марину со спины. Думал, когда смотрел в окно под шум работы микроволновки, что вот-вот перегреет пищу, потому что он, перебирая мысли, собьётся со счёта секунд. Думал, когда обед от потока непозитивных мыслей казался пресным. Вне воли измерял глубину понятия «приставал» — от увиденных им чужих бёдер, прижимающих к столу, до возможного невидного клейма, оставленного чужими губами на нежной коже. Воображение дотошно рисовало, а он тщетно отгонял эти мысли, что перерастали в липкое и болезненное «для него — она всё ещё не твоя», судорожное «ты просто параноик» и честное от неё, но не успокаивающее «он знает, он видел твой звонок, я ему всё сказала». Честность — то, что он высоко ценил в Марине. Она не пыталась его обманывать, отвечала на его не всегда удобные вопросы без двойного подтекста и не юлила. Никогда — ни в начале зарождающихся отношений, ни, как ему хотелось верить, всё ещё. Так же он знал напористость Брагина, который если что-то решил, то его не остановишь. И Костю сильно волновало — что это было с его стороны? Олег знал, что Марина не одна. Знал, но всё равно продолжал.  Он вспоминал их первые встречи, которые, несмотря на множество «но», прошли естественно легко. Когда каждое новое прикосновение ощущалось откровением, каждое слово — становилось обещанием. И со временем эти «но» превратились в доверительное «давай так». А сейчас в голову лезли неуместные, те самые вовремя не заданные вопросы — тогда для них было слишком рано, слишком шатко, а сейчас — будто уже поздно и многократно больнее. И вроде повода же нет, но эти недоговорённые вопросы беспощадно накрывали лавиной сомнений.  Острое как скальпель «Сможешь ли ты полюбить меня...» с уточняющим разрезом «так же, как его?», усмехающееся звенящей автозаменой «после него?». Или вытекающие из обстоятельств обезаруживающее «Ты бы смогла к нему вернуться, если бы не было меня?» и раскинутое руки у обрыва «Не было бы меня — был бы другой, что тогда?». Эти вопросы, как призраки, бродили по коридорам его сознания, требуя ответа, которого он боялся услышать. Костя хотел верить Марине, хотел отбросить все эти мучительные мысли, но они цеплялись за него, как репейник. Марина встала ближе к шестнадцати часам, застав Лазарева, сидящего на стуле спинкой вперёд перед телевизором на почти минимальной громкости из-за отсутствия двери в кухню. Парень был погружен в экран, но его взгляд был рассеян, словно он видел не изображение, а отражение своих мыслей. — Ты чего как мышь? — её голос вырвал его из плена размышлений. — Сейчас, секунду, — Костя смотрел знакомую передачу в студии с женщиной в гостях. — Иди сюда, — бегло посмотрев на неё, не отрываясь от изображения, быстро сказал Лазарев. — Смотри, это моя мама. Помнишь, я говорил, что она на телевидении работала? — Да, помню, — тихо ответила Марина, обнимая парня сзади за плечи и кладя подбородок на его макушку, — ты говорил, что она была ведущей. Передача прервалась рекламной паузой. — В гости маму позвали? По какому поводу? — Скоро же День медработника, вот на канале их передачу вспоминают, много кадров из прошлого показывают. Они с папой вместе её вели не один год. Нарочинская обняла его посильнее в знак поддержки, и Костя почувствовал, как напряжение немного отступает. Присутствие Марины, её тепло, её голос — всё это было якорем в бушующем море его мыслей. Он прижался к её рукам, пытаясь впитать это спокойствие. — Напомни, как маму зовут? — Мария Валерьевна. — Запомню. Пообедав и досмотрев вместе передачу, они отдыхали дома. Марина не то, что бы специально внимательно наблюдала за Лазаревым, однако он ей казался достаточно странным: его взгляд блуждал, а руки нервно теребили край декоративной подушки. Она чувствовала, что что-то не так, и понимала что, но не знала, как подобраться к его мыслям. И стоит ли? «Никаких больше Брагиных. Сегодня». Осознание случившегося пришло не сразу. Марина не отрицала, что воспоминания сегодняшнего утра время от времени всплывают и у неё в голове — их нужно переварить. Но куда важнее — сохранить построенные в настоящем отношения. Прошлое на то и прошлое — и должно там оставаться. И ей совершенно не нравилось, что часть запрятанных воспоминаний в шкатулку на замок начинает просачиваться. Однако, Нарочинская почти всегда отличалась самообладанием. И за четыре месяца вновь научилась засовывать непрошеные мысли обратно в коробку, как в чемодан, что придавливают сверху ногой при застёгивании. Олег так долго жил в её голове, что она просто устала с ним беседовать на уютном диване в своём сознании. У Кости зазвонил телефон. Это был Хромов: «Да, Иван Николаевич? Нет, не помешали. Всё в порядке? Да, смогу, только надо посмотреть, когда не дежурю. Договорились.» Нарочинская слышала, что говорил Костя, и вспомнила о его просьбе помочь разобраться в новой системе: — Ну что, график, или, как ты сказал, «эту табличку», учиться читать будем? — предложила Марина. Она села рядом с ним на диван, придвинувшись так, чтобы их колени соприкасались. — А то не в свою смену выйдешь ещё, а потом в бухгалтерию пойдёшь, — пыталась разрядить обстановку. Она взяла в руки планшет, на котором были открыты таблицы. Марина наклонилась к парню, её дыхание коснулось его щеки. Он почувствовал лёгкий аромат её шампуня, и это было так привычно, так по-домашнему. — Смотри, на примере Гафурова, вот здесь написана дата… — начала Марина, указывая пальцем на экран. Костя слушал её, пытаясь сосредоточиться на цифрах и ячейках. Но его взгляд то и дело скользил по её лицу, по её рукам, по её волосам. Он искал в ней что-то, что могло бы подтвердить или опровергнуть его страхи. И не находил. Она была просто Мариной, его Мариной, которая сейчас терпеливо объясняла ему тонкости новой системы. В какой-то момент, пока она перебирала фамилии, с кем и когда дежурит Салам, Костя поймал себя на мысли, что ему хочется просто обнять её, прижать к себе и попросить, чтобы она никогда не отпускала его. Чтобы она развеяла все его сомнения одним лишь словом, одним лишь взглядом. Но он молчал, боясь, что его слова могут разрушить эту хрупкую идиллию. Марина, заметив вновь его задумчивость, подняла на него глаза: — Кость, ты слушаешь? Он кивнул, пытаясь выдавить улыбку. — Да, конечно. Просто… Много всего в голове. Она мягко коснулась его руки. — Я знаю, — и продолжила. «Для него — она всё ещё не твоя», — шептал внутренний голос. Но теперь к нему примешивался другой, более тихий, но настойчивый: «Она здесь. Она с тобой. Она помогает тебе». — Теперь ты. Марина отдала ему планшет. Он взял его в руки, почувствовав лёгкое тепло её ладони, когда она передавала ему устройство. Это было простое прикосновение, но оно ощущалось как обещание — того, что они справятся. — Рассказывай, где и с кем дежурит Лазарев Константин Германович. Начиналось всё неплохо, но Костя, так как ранее слушал с трудом её объяснение, быстро запутался. — Мимо, — констатировала она на повторный его промах. — Да как мимо? — он удивлённо на неё посмотрел. — Вот здесь пересечение же! — Здесь не пересечение, а разделительная диагональная черта, плюс неделя нечётная, видишь? Значит, не твоя очередь. — Ясно. Значит, здесь дежурю с Хромовым, а здесь с Брагиным. — С Хромовым не попал. — А с Брагиным попал, — он поймал её поджатые губы и кивок. И, оценив иронию ситуации, добавил: — Причём во всех смыслах, — и шуточно поворчал под нос: — Это уже не крестики-нолики, а морской бой. — Давай ещё раз объясню. Только слушай, а не витай в облаках.  — Я не витаю, я просто устал. — Я вижу, Кость. Скажи честно, о чём ты думаешь? Она смотрела настойчиво. Он смотрел в ответ. — Марин, а ты счастлива со мной? — парень сам не понял, как вырвались слова. И как все его вопросы ёмко свелись к одному. Марина отложила планшет, понимая, что разговор серьёзный. Развернулась к нему и заглянула прямо в его глаза. — Счастлива. Правда, — тихо, но уверенно. — Ну что за грустные вопросы? Костя, я здесь. С тобой. — Я просто боюсь потерять тебя, — признался Лазарев. — Боюсь, что это продолжится. И в конце концов ты устанешь от всего этого. От него, от меня, от этой вечной борьбы. Он видел, как в её глазах мелькнула тень понимания. Марина взяла его руку в свою. — Костя, я не устану. Я здесь, потому что хочу быть здесь. С тобой. Не потому что не с кем. И да, я счастлива. Мне хорошо с тобой. Хорошо даже, когда сижу, объясняю таблицу, от которой меня уже тошнит, но я хочу помочь тебе. И потому, что ты попросил, а не потому что я твоя начальница. Она посмотрела ему в глаза, и в её взгляде он увидел ту самую честность, которую так ценил. Ту самую, которая на момент показалась ему недостаточной, но теперь обретала новую силу. «Кость, он знает, он видел твой звонок, я ему все сказала», — эти слова Марины, которые всё казались ему лишь попыткой успокоить, сейчас обретали новый смысл. Она говорила ему правду. И если она была честна с ним, то, возможно, его страхи были необоснованны. — Ты говоришь, что боишься потерять меня, — продолжила Нарочинская, — а я боюсь, что ты позволишь своим страхам разрушить то, что у нас есть. Ты сам себя загоняешь в угол, Костя. Ты сам себе придумываешь проблемы. Костя сжал её руку в ответ. Слова Марины, простые и искренние, начали пробиваться сквозь плотную завесу его сомнений.  Лазарев снова прислушался к её голосу, к тому, как Марина объясняла ему очередную ячейку, очередную закономерность. И впервые за долгие часы он почувствовал, что его мозг не просто перемалывает страхи, а пытается что-то понять, что-то усвоить. Это было маленькое, но важное изменение. — Всё, разобрались, победа, — Марина заблокировала планшет и отложила его на стол. — А то тебе завтра на смену, а личный ординатор теперь не личный.  — Зато у меня есть личный главврач, м? — Костя протянул руку к её щеке, зарылся пальцами в волосах и притянул к себе, целуя. В эту ночь Костя был другим. Не грубее. Не настойчивее. Просто ему было мало. Мало её смеха. Мало её губ. Мало того, как она привычно прятала лицо у него на плече. Будто весь вечер внутри него росла какая-то тревога, и сейчас он пытался успокоить её единственным доступным способом — ощущая Марину рядом. Она чувствовала это: как он задерживается в поцелуях дольше обычного, как снова и снова притягивает её к себе, даже когда между ними уже не остаётся ни сантиметра. Как ладони то и дело возвращаются к её талии, к волосам, к шее — будто ему нужно убедиться, что она действительно здесь. Что никуда не исчезла. Ему было страшно. От того, как много в его жизни теперь зависело от одной женщины. Поэтому этой ночью он никак не мог насытиться её близостью. Словно боялся, что утром всё станет немного иначе. И когда позже Марина уснула рядом, привычно положив ладонь ему на грудь, Костя ещё долго лежал с открытыми глазами. Обнимал её во сне. И почему-то думал, что никогда раньше не был настолько счастлив. И никогда раньше не боялся так сильно.