Замок изо льда

      Волдеморт никогда не делил свою жизнь на полосы: черное и белое не для него, потому что ни во что светлое он не верил, а тёмное никогда не считал чем-то страшным.       Пока в его жизни не появляется мальчик.              Отвергнутый маглами, но так и не принятый волшебниками, заточенный в страхи и сомнения собственными убеждениями и обманутый судьбой. Мальчик, чье тело обезображено проклятьем, а душа обе души — болью.       С появлением мальчика в его жизни Волдеморт стал разделять свои дни на «хорошие» и «плохие». Не встает с кровати весь день — плохой. Хватило сил, чтобы погулять в саду — хороший. Всю ночь кричал от кошмаров — плохой. И так по кругу. Мальчишку хотелось прижать к груди и никогда не отпускать. Впитывать-впитывать-впитывать в себя внутренний свет, ластиться к теплу и ни с кем не делиться. Но у того были свои желания: дружба, справедливость, гребаный мир во всем мире.       А ещё у него были жуткие ожоги внутри и снаружи, не позволяющие насладиться ожидающей их вечностью.       — Как ты себя чувствуешь, душа моя? — задаёт Волдеморт опостылевший им обоим вопрос.       Гарри смотрит в ответ устало и приподнимает бровь. Плохой день.       — Мне вновь вместо яда принесли какое-то мерзкое лекарство, Том, как ты думаешь? — вздыхает.       Магловское имя звучит отвратительно, даже если его произносит душа.       — Не называй меня так, — привычно одергивает Волдеморт и садится рядом на разобранную кровать: мальчишка только проснулся. — Сметвик сказал, что его новое зелье должно помочь, легче не стало?       Смех Гарри какой-то надломленный, бесцветный.       — У меня обожжена душа, — отсмеявшись, произносит, — как ты себя представляешь лечить что-то столь эфемерное зельями?       Волдеморт ухмыляется.       — Для шестнадцатилетнего ребёнка, бросившего учебу, твой словарный запас не так уж и скуден.       — Я не бросал учебу, ты меня выкрал, — бубнит в ответ мальчишка, откидываясь обратно на подушки. — Кинь охлаждающее.       Волдеморт закатывает глаза на такую наглость.       — Волшебное слово?       — Империо.       Мерлин, этот ребенок когда-нибудь добьется своего и получит Авадой по лбу. Охлождающее он всё-таки накладывает.       Так странно: Волдеморт после возрождения из котла постоянно мёрзнет, кожа Гарри же буквально горит пламенем тысячи пожаров из-за пережитого проклятья.       — У нас есть целая вечность, чтобы придумать лекарство от смерти, — убеждает Волдеморт то ли себя, то ли мученика на кровати.       — Возможно, — на удивление легко соглашается Гарри, глядя в потолок стеклянными глазами. — Но я не готов столько ждать, поэтому может закончим эту вечность пораньше и сразу перейдем к той, где я не умираю медленно в ледяном дворце, проклиная каждый день за то, что не сдох раньше?       Да, определенно плохой день.       Волдеморт ложится рядом так, чтобы касаться ледяными пальцами разгоряченной кожи. Мальчишка придвигается ближе, но Волдеморт знает, что тот делает это не столько из-за успокаивающих прикосновений, сколько ради вожделенной прохлады. Так они и спасают друг друга вот уже несколько месяцев: один греется, другой кутается в холод.       — Если бы я мог вернуться в прошлое, я бы убил Беллатрикс, не задумываясь, — доверительно шепчет Волдеморт в тишину комнаты, пока мальчишка ластится к его рукам и жарко дышит куда-то в шею.       — Но ты не можешь, поэтому предлагаю свою кандидатуру, — в тон ему отзывается Гарри, укладывая больную голову ему на плечо.       Так они и лежат: переплетение конечностей, душ и судеб.       — Гарри? — зовёт Волдеморт, когда тот пугающе замирает.       Спускается пальцами по обгоревшей руке к прерывисто бьющейся венке — пульс есть.       Мальчишка мычит что-то неразборчивое, не меняя своего положения.       — Ты никогда не умрешь, душа моя, — заклинает Волдеморт, усиливая слова магией. — Я найду способ избавить тебя от боли, а потом мы вместе будем править.       Гарри не отвечает, и Волдеморт знает, что это не из-за усталости. Тот просто ему не верит.

***

      Это случилось полгода назад, в день, который Волдеморт теперь ненавидит даже больше злосчастного Хеллоуина.       Он сам во всем виноват: надо же было додуматься отправить на рейд устрашения едва восстановившихся после Азкабана безумцев и тупоголового оборотня! Но, в его оправдание, даже Тёмный Лорд не мог себе представить, что кто-то, пусть и умалишенный, решит, что запугивать волшебников Адским пламенем, рискуя зацепить сотоварищей и подвергнуть себя возможной смерти, — отличная идея. Но Беллатрикс не была сумасшедшей, она была наглухо отбитой идиоткой, с которой и началось безумие.

***

      Он сидит за рабочим столом в собственном крыле Малфой Менора, когда удушающий жар неожиданно обрушивается на него. Первая осознанная мысль — нападение на особняк. С усилием заставив себя не обращать внимания на боль, он поднимается из-за стола и сканирует магией помещение: ни-че-го. Защитный барьер не тронут, внутри поместья царит спокойствие. Отчего же тогда ощущение дыхания пламени и смерти где-то под ребрами?       А потом его зрение вдруг меркнет, силуэт комнаты растворяется, сменяясь совершенно другими картинками.       Догорающие стены уродливого дома, обрушенные нелепые пристройки и покосившийся сарай, высокая трава на неухоженном участке, стремительно поглощаемая языками пламени. Адского пламени.       Тишина поместья растворяется в безумном хохоте Беллатрикс Лестрейндж и голосах, наперебой произносящих лишь одно слово. Одно имя.       — Гарри! — пронзительный девичий всхлип.       — Гарри! — мужской возглас.       — Гар-ри, — насмешливое рычание Фенрира.       И Волдеморт наконец понимает: не он сгорает этой ночью, за сотни километров от поместья Малфоев горит его душа.       Он знает это страшное чувство, когда осколок души взывает к своему создателю, моля о спасении. Он познал его ещё бесплотным духом, оплакивая Дневник, убитый тем, кого он сегодня во что бы то ни стало должен спаси.       Волдеморт аппарирует прямо в эпицентр творящегося безумия, одним движением палочки утихомиривая разбушевавшуюся стихию. Пожератели, стоит завидеть его, тут же приклоняют колени в глубоком поклоне, члены Ордена наоборот — оборонительно поднимают оружие. Но он отмечает происходящее мимоходом, пока нить, что жужжала, извивалась и догорала где-то глубоко внутри, неумолимо ведет его дальше. Туда, где сгорает его живой крестраж. Пока живой.       Он находит мальчишку в отвратительном состоянии: тело его успело обгореть настолько, что Волдеморт может разглядеть обугленные кости на ногах и ребрах. Если бы он был колдомедиком, то поставил бы степень ожогов «непригодно к жизни, хоронить и плакать». Но он не был, а потом, переступая через боль — свою и чужую, поднимает пышущее жаром тело на руки и растворяется во тьме.       На догорающий труп Беллатрикс он даже не смотрит.

***

      После того злополучного дня мир Тёмного Лорда кардинально меняется.       Первым делом он похищает из Мунго лучшего целителя, специализирующегося на повреждениях любой тяжести. Но даже Сметвика увиденное приводит в ужас.       Волдеморт заставляет целителя дать непреложный обет, что он сделает все, чтобы спасти мальчишку, а также, что не расскажет об этом ни одной душе. Живой и мертвой. Сметвик запирается с пациентом один на один в комнате, пропахшей зельями, болью и разложением, на долгие два месяца.       За это время Волдеморт успевает казнить провинившихся Пожирателей и оборотня на глазах Ближнего круга, захватить Министерство магии и очистить Хогвартс от Дамблдора и всех грязнокровок. Оказывается, удивительно легко подчинить себе людей, сломленных смертью одного маленького Героя. Живого Героя.       Когда весна вступает в свои права, и первые теплые солнечные лучи касаются замерзшей земли, Сметвик наконец отворяет двери для Волдеморта.       Мальчик спит на белоснежных простынях, все его тело окутано свежими бинтами: от тонкой шеи и до кончиков пальцев. Единственное, что не тронуло Адское пламя — прекрасное лицо, на котором ярким росчерком молнии алеет воспаленный шрам. Его метка. Их связь.       — Ему всегда жарко, — устало хрипит Сметвик, явно отвыкший говорить вслух за последние месяцы. — Зимой я держал окна открытыми и накладывал охлаждающие заклинания, но скоро лето, а значит, мы должны придумать что-то, чтобы оградить ребёнка от зноя. Я советую переехать куда-то, где климат более… Прохладный.       Волдеморт молчит долго, голодно вглядываясь в черты лица своего мальчика, пытаясь запечатлеть в памяти каждую частичку, каждую родинку и ресничку. Так странно: пока у него не было мальчика, он и не думал, что может так по нему скучать.       Безумие. Помешательство. Навязчивая идея.       — Я решу этот вопрос, сколько у меня есть времени? — не отрывая взгляда от мальчишки, спрашивает Волдеморт.       — По моим подсчетам Гарри должен очнутся уже через пару недель, желательно успеть до этого момента, чтобы ребенок начал возвращаться к жизни уже в новом доме, — Сметвик тяжело вздыхает и смотрит на мальчишку каким-то жалостливым, тяжелым взглядом. — Он будет жить. Но я не могу обещать, что такая жизнь ему понравится.       Волдеморт не убивает целителя на месте только потому, что тот помогает мальчику.       — Ещё один такой намек, и уже я начну рассуждать о вашем желании жить, Гиппократ, — с улыбкой произносит Волдеморт, переводя взгляд с мальчишки на целителя.       Тот вздрагивает всем телом и опускает глаза на собственные пальцы, судорожно сжатые в замок.       — Прошу прощения, Милорд, — спешно произносит Сметвик. — Я лишь хотел предупредить, что смог стабилизировать состояние Гарри, но избавить его от боли мне неподвластно. Ущерб, нанесенный проклятием, имеет масштаб, сравнимый по силе нескольким мощным Круциатусам за раз. Он будет мучаться каждую секунду своей жизни.       — Он сильный мальчик, справится, — шипит Волдеморт, стараясь не показывать своего страха перед чужой болью. — Неужели вы не нашли ничего, что способно облегчить его участь?       Волдеморт внимательно вглядывается в лицо целителя, а потому не упускает из виду, как его морщинистое лицо на мгновение озаряется, стоит тому что-то вспомнить.       — Говори, — нетерпеливо приказывает Волдеморт, когда Сметвик не произносит ни слова.       Целитель вновь дергается и затравленно озирается по сторонам.       — Я не знаю, насколько моя теория верна, — издалека начинает тот, — но я заметил, что когда ваша змея лежит рядом с Гарри, пульс мальчика успокаивается. Не думаю, что это имеет какое-либо обоснование, лишь моя субъективная оценка, но ему становится легче?       Окончание фразы целитель произносит словно вопрошающие. Жалкий дурак понятия не имеет, какое невероятное открытие совершил. До этого момента Волдеморт понятия не имел, что Нагини вообще появлялась у мальчика. Но если Сметвик прав…       Волдеморт стремительно преодолевает расстояние до кровати под взволнованные просьбы Сметвика остановиться и осторожно садится на стоящий рядом стул. Не обращая внимания на жалкие попытки целителя его отговорить, он нежно касается щеки мальчишки ледяными пальцами.       И мир за пределами их касаний затухает. Теперь существует только тянущее в груди чувство целостности, расцветающая под пальцами связь. Он наклоняется ближе и прижимается к чужому лбу своим, ловя губами прерывистое дыхание.       — Мерлин всемогущий, — завороженный шепот целителя достигает ушей словно откуда-то издалека. — Его показатели настолько в норме, насколько вообще возможно после всего пережитого…       И Волдеморт бы обязательно уточнил, что именно за показатели имеет в виду Сметвик, если бы не надломленный шепот, заставляющий сердце биться чаще:       — Том…

***

      Он отстраивает их новый дом за неделю: нанимает лучших архитекторов и забирает из каждой семьи своих приближенных последователей по два домовых эльфа, снабжает необходимыми материалами и лично возводит вокруг особняка защитный купол.       И если ни один из волшебников и эльфов, участвующих в строительстве, так и не возвращается, то никто не смеет спрашивать.       Построенный на крови дворец из ледяных глыб и чистой магии спрятан от посторонних глаз непроходимыми лесами и неутихающей метелью.       Это не поместье — произведение искусства.       И когда мальчик наконец открывает глаза, новый дом встречает его холодом стен и завыванием ветра за окном.       — Здравствуй, моя прекрасная душа, — Волдеморт шипит на парселтанге свое признание. — Добро пожаловать домой.

***

      После того как физическое состояние мальчика удается стабилизировать зельями, чарами и крестражами, Волдеморт берется за реставрацию души.       И один Мерлин знает, чего ему стоит не убить мальчишку собственными руками в первые дни их новой жизни.       К счастью, Гарри оказывается не таким глупым, как его описывает Северус, поэтому ему хватает всего пары обмороков от болевого шока, чтобы поверить в рассказанную Волдемортом историю о крестражах и перестать сдирать с себя кольцо и медальон.       На годовщину — целый месяц — их нахождения в общем доме Волдеморт коронует мальчишку диадемой Ровены Рейвенкло.       Золотой кубок — единственное из чего Гарри позволено пить, будь то зелья, вода или же вино.       Нагини ни на шаг не отходит от Гарри, стоит тому наконец прийти в сознание: привязавшаяся к нему ещё со времен болезни змея после переезда в ледяной дворец находит в мальчишке не только интересного собеседника, но и теплую грелку.       Волдеморт не может отвести восхищенного взгляда от мальчика, обряженного в осколки его души.       — Ты полностью помешался, Том, — устало вздыхает мальчишка в темноту комнаты, позволяя Волдеморту нежно выцеловывать жуткие шрамы, украшающие каждый клочок его израненного тела. — Ну вот скажи мне, что ты делаешь? Неужели тебя так привлекает уродство?       — Меня привлекаешь ты, — восхищенно и абсолютно искренне заверяет, проводя тонкими губами по запястью и не обращая внимания на ненавистное обращение. — Живой и прекрасный. Мой.       Гарри надломленно смеется, но руку не отнимает.       — Абсолютно сумасшедший, — произносит с ноткой жалости и чего-то нового… Нежности?

***

      В один из «плохих» дней, после внезапного приступа удушья Гарри, вылившегося в паническую атаку и магический выброс, который разнес все западное крыло, они лежат в объятиях друг друга, заземляясь.       — Я не хотел, — тихо произносит Гарри под завывания ветра из полуоткрытого окна.       — Я знаю, душа моя, все хорошо, — в тон ему отзывается Волдеморт, именно это имея в виду.       — Все не хорошо, — вдруг снова взрывается Гарри. — Я доставляю тебе сплошные неудобства: разрушаю замок; закатываю истерики на ровном месте; не могу даже в сад спокойно выйти без ущерба здоровью, после чего ты носишься вокруг меня, словно я хрустальный. Из-за меня вы с Нагини вынуждены терпеть постоянный холод, Мерлин, Том, ты для меня целый замок изо льда отстроил, благо, кровать с одеялом не из снега! Ну какой «хорошо», черт тебя дери, Том?!       Волдеморт дважды проглатывает мерзкое магловское имя, которое, видимо, мальчишка выбрал в фавориты. Да все равно уже, как он будет его называть, лишь бы его тяжелое хриплое дыхание перестало так отчаянно напоминать всхлипы.       — Тш-ш, успокойся, Гарри, все правда хорошо, — шепчет Волдеморт куда-то ему в висок, крепко держа в объятиях содрогающееся тело. — Ты здесь, со мной, мы в безопасности. Плевать на холод: Нагини всегда под согревающими, я всегда рядом с тобой. Не плачь, душа моя, не плачь, мой хороший.       Волдеморт успокаивает своего мальчика нежными словами и ласковыми поглаживаниями по спине, убаюкивая в объятиях.       Спустя время Гарри наконец перестает всхлипывать и начинает понемногу засыпать, прижавшись мокрой щекой к холодной груди.       Волдеморт, уставший за этот день сильнее чем за целую неделю в Министерстве, тоже решает немного отдохнуть, откинувшись на подушках.       — Тебя никогда и никто не найдет, — как мантру произносит, целуя вихрастую макушку. — Мы всегда будем вместе.       Он не ждёт ответа, но все же получает едва различимое бормотание сонного мальчика:       — Меня даже не будут искать.

***

      Когда они впервые за несколько дней ужинают вместе в столовой, а не в кровати, Волдеморт, довольный успехами собственных реформ, решает поделиться с Гарри крупицами нового мира.       Гарри уже знает, что власть теперь в руках Тёмного Лорда, но сам вопросы не задаёт: то ли ему плевать, то ли боится услышать правду.       — Я согласовал проект на открытие школы для грянокровок и волшебных тварей, — произносит Волдеморт, отпивая из своего бокала, — разумеется, в Хогвартсе им учиться запрещено, но они будут получать знания и шанс на карьеру.       — Язык, Том, — цокает мальчишка, не поднимая взгляда от своего кубка. Их кубка.       Волдеморт не реагируют на замечание.       — Ты бы хотел увидеть со мной новое Министерство? — без особой надежды в голосе спрашивает мальчика. — Через пару дней твой День рождения, я уже говорил тебе, что сделал его новым официальным праздником? День единства Магической Британии. Ты же в курсе, что последние очаги сопротивления уничтожены. В честь этого я дам бал.       Гарри невесело усмехается.       — Очень мило, но я, пожалуй, откажусь.       Мальчик не доедает и трети от блюд на своей тарелке, поднимается из-за стола, чтобы устроится на подоконнике одного из огромных ледяных окон. В последнее время у него появляется новая привычка — задумчиво разглядывать туманный лес.       — Я ещё никому не рассказывал, что ты жив, — делится Волдеморт и подходит к мальчику со спины, кладя холодные руки на плечи.       Мальчишка привычно прижимается боком к его груди, позволяя холодным пальцам одной руки зарыться в волосы, а другой переплестись с его.       — Мы не знаем, сколько ещё я буду жить, поэтому не стоит пугать людей раньше времени, — улыбается Гарри без намека на веселье.       Волдеморт вздрагивает, как от пощечины, плотнее прижимаясь к хрупкому телу мальчишки.       — Не говори так, душа моя, — умоляет просит, — мы никогда не умрем.       Гарри произносит лишь одно слово, наполненное болью, с которой он уже давно сроднился: жаль.       Они ещё долго в молчании разглядывают бушующую за окном непогоду, не в силах расцепить сплетенные руки и души.       Наконец Волдеморт произносит вертевшееся на языке признание:       — Если бы я умел любить, я бы смог дать имя своим чувствам к тебе.       Теперь очередь Гарри вздрагивать от чужих слов.       Мальчишка поднимает на него свои невозможные зеленые глаза и долго всматривается, видимо, оценивая правдивость слов. Когда уголки губ чуть приподнимаются в несмелой, но очень нежной улыбке, мальчик отвечает:       — Если бы наша история сложилась немного по-другому, я бы тебя научил.

***

      В ночь перед своим совершеннолетием мальчишка просыпается от кошмара весь в поту. Дергается, отчаянно хватает воздух обветренными на постоянном сквозняке губами, болезненно хмурится, явно сдерживая стон.       Волдеморт привычно укрывает его в своих объятиях, прижимает крепко, растирает тяжело вздымающую грудь и нашептывает разные нежности на ухо.       Когда первый испуг проходит, и мальчик наконец затихает в его хватке, комната вновь погружается в тишину, нарушаемую лишь их общим дыханием.       — Мне сегодня приснились родители, — надломленно шепчет Гарри, играясь с чужими пальцами, — они очень тоскливо на меня молчали, как думаешь, после смерти можно скучать по кому-то?       Больше всего на свете Волдеморт ненавидит даже не маглов, а вот такие вопросы мальчишки, отдающие смертью и отчаянием.       — Мы этого никогда не узнаем, — привычно отмахивается, скользя тонкими губами от виска до уголка губ.       Гарри не уворачивается, скорее даже тянется к этой ненавязчивой ласке.       — Я в курсе, — прямо в губы сообщает мальчишка, повернувшись к нему. — Но мне иногда кажется, что я бы по тебе скучал.       Волдеморт наконец целует Гарри так, как давно хотел: несдержанно, голодно, пробираясь раздвоенным языком в жаркий рот. Ласкает нёбо, проводит языком по зубам, глотая чужие стоны и собственное рычание.       Мальчик в его руках плавится, всхлипывает и стонет. Жаркие поцелуи переходят на шею и ключицы, Волдеморту кажется, что ничего слаще он никогда не пробовал, возможно, ему не кажется.       Они засыпают только под утро: лицом друг к другу, дыханием рот в рот, словно утопающие.       Без шанса на спасение.

***

      — Надень зеленую, сколько можно из всех возможных цветов выбирать банальный черный? — фыркает Гарри, отбирая из рук Волдеморта привычную мантию. — Не шевелись, дай поправлю галстук, ну, Том, прекрати кусаться, ты вообще не помогаешь.       Гарри легонько тянет на себя галстук, чтобы приструнить заигравшегося Тёмного Лорда, за что вновь получает нежный укус за пальцы. Мальчишка смеется искренне этой незатейливой игре, но все же доводит начатое до конца: галстук идеально завязан и даже почти не сдавливает шею.       — Ненавижу эти удавки, — чуть по-детски жалуется Волдеморт, залезая холодными руками под чужую футболку со спины и притягивая мальчика ближе к себе.       Гарри не сопротивляется: чуть жмурит глаза от разницы температур и притирается ближе.       — А кто их любит? Но зато какой ты красавчик в своем костюме, — окидывает его восхищенным взглядом Гарри. — Если бы ещё парадную мантию не черную выбрал, то вообще глаз не оторвать.       Волдеморт не имеет ни малейшего понятия, что именно Гарри считает в нем красивым: прорези вместо носа, алые глаза, зеленоватый оттенок кожи или же все вместе, но отчего-то верит. Возможно, здесь работает также, как со шрамами мальчишки — Том не может себе представить ничего красивее.       — Льстец, — мягко целует скулу и тут же прикусывает. — Пойдём со мной?       Гарри смеется:       — Отстань от меня со своими выдуманными праздниками, лучше вместе за ужином отметим мой День рождения, хорошо?       Волдеморт неразборчиво мурлычет согласие ему в ключицы, заставляя мальчишку вновь рассмеяться. Хороший день.       — Если тебе станет плохо — потяни за связь, душа моя, я тут же все брошу и примчусь к тебе, — в который раз просит Волдеморт, на что мальчишка привычно кивает.       Наконец оторвавшись от Гарри, Волдеморт выпрямляется и, взяв из чужих рук парадную мантию — не черную, — спускается вниз. Мальчишка следует за ним, чтобы проводить.       Волдеморт не может сказать точно, кто был инициатором поцелуя, но не то, чтобы ему есть до этого дело. Теплые губы ощущаются на собственных слишком правильно, настолько, что хочется отменить все дела на сегодня и остаться один на один с его волшебным мальчиком.       — Ещё минутку, — просит Гарри, когда Волдеморт наконец берет себя в руки и делает шаг назад.       Волдеморт соглашается и дает им ещё несколько теплых моментов единения. Но бал уже начался, ему нужно будет произнести речь, чтобы официальное открытие состоялось.       Гарри отстраняется, мазнув напоследок губами по линии челюсти.       — Том? — зовёт тихо, стоит Волдеморту перешагнуть порог дома.       Он оборачивается с легкой улыбкой:       — Гарри?       — Я тебя люблю, возвращайся скорей, — произносит на одном дыхании и закрывает перед ним дверь.       Волдеморт больше не делит дни на «хорошие» и «плохие». Теперь он мыслит категориями «до Гарри» и «с Гарри».       Чуть позже к ним добавится новая точка отсчета, о которой он пока не задумывается:       «после Гарри».