Его замысел

      Кабинет для приема. Высокий потолок лишь создает иллюзию безграничного, свободного пространства , по ощущениям Уилла Грэма, комната не больше офисного сейфа. Сидеть в сейфе сейчас было бы куда спокойнее. Ровные, сдержанные тона, деревянный стол и удобное кресло. Все под стать ему, сидящему на таком же кресле напротив Уилла. Хотя нет, едва ли можно представить интерьер, отражающий суть истинного Ганнибала Лектера. Можно подумать о мебели из костей, обтянутой человеческой кожей, но это слишком уж пошло и толсто для Лектера.              Его педантичность и изящество – мишура, ровное блестящее лицо железной девы, скрывающее за собой взбухшее, исказившееся и страшное. Мало кому вообще взбредет такое в голову, но Уилл открывал эту железную деву. Он не просто приоткрыл ее и захлопнул, как только услышал смрад. Он ворошил ее содержимое, он вдыхал трупный запах, он на серьезной основе пытался понять то нечто, что там обнаружил. Много времени ему понадобилось, чтобы осознать, что настоящий хаос нельзя усмирить и подогнать под стандарты по типу «диагноза». Наконец Уилл полюбил то, что было в железной деве. В этом ужасающем саркофаге смерти среди уродства, гнилой плоти и зловония он нашел то, что никто, кроме него не находил и априори не мог найти. Он увидел идею. Уилл чуть не залез в эту железную деву и не прикрыл себя шипованной крышкой. Не залез ли?              Вряд ли, даже близко зная эту до ужаса странную пару людей, человек мог понять характер их взаимоотношений. Ничего на свете не было насколько противоречиво, как чувства Уилла Грэма к его психиатру. Метафоричная бочка меда была вмешана в такую же по размерам бочку дегтя или чего похуже. Одно ясно точно: с момента их встречи между ними образовалась невероятной силы связь, подобно той, что соединяет в ядре атома протоны и нейтроны, она действовала вне зависимости от того, хотел ли этого протон; однажды, приблизившись друг к другу, два небесных тела обрели общую систему, какое-то из них встало на орбиту вокруг другого, попало под его притяжение и стало спутником. Конечно, Ганнибал был уверен, что это Уилл стал вращаться вокруг него, но было ли это правдой, нельзя сказать наверняка.              Действительно, смотря на Ганнибала, мысль о железной деве ненароком может всплыть в голове. Его лицо, на первый взгляд мудрое, неравнодушное , на деле навечно застывшее в выражении гордости, ума и какой-то снисходительности ко всем вокруг. Его глаза. Если глаза - зеркало души, то глаза Лектера отражают безграничную пустоту. Веки в изгибе, нижнее веко приподнято, вторит верхнему, отчего глаза всегда в легком прищуре, как от улыбки. Вечно смеющиеся, нет, насмехающиеся над всем сущим, они смотрят пронзительно, хотя Ганнибал ничего в тебе не ищет, он знает все, что ему нужно. Они с вызовом глядят в лицо нравственности, как бы говоря «Это ТЫ живи по моим законам».        — Уилл, — доносится голос откуда-то из глубины, с каждой секундой становясь отчетливее, пока не звенит над ухом. Ганнибал стоит подле него, смотрит не обеспокоено, а скорее нетерпеливо, ведь утомляет долго звать человека и ждать, пока он выйдет из глубин своего подсознания. Однако Грэм не был в подсознании. — Извини, я задумался… — он широко провел ладонью по лицу, как будто только что вышел из бассейна. — Мы говорили о реке.              На Ганнибале был темно-серый костюм, с места Грэма он казался синеватым, виднелась скромная светлая клетка среднего размера, с желтоватым платком в нагрудном кармане, сложен он был неаккуратно, значит психиатр не так давно его доставал. Рубашка молочного оттенка и черный, редкость для Лектера, галстук почти без узора.        — Да, недавно я был на рыбалке. Хоть это и не странно, но я вспоминал Эбигейл, — ее имя он произнес тихо и нечетко, словно боясь потревожить мертвую. Ганнибал совсем не смутился, он снова сел в кресло, положив ногу на ногу, сочувственно качнул головой - формальность.              Лицо Уилла выражало спокойствие. Старый коричневый свитер на нем колол шею, поверх была накинута зеленоватая тканевая куртка с многочисленными декоративными железными заклепками. Грэм часто низко склонял голову, будто пытаясь припомнить детали рыбалки.        — Я стоял по колено в воде, но, кажется, у меня не было снастей … и удочки, — до этого Уилл разговаривал спокойно, сейчас же его голос еле заметно дрогнул. Конечно, Ганнибал почувствовал это душевное содрогание, эту боль и уязвимость. «Как же сильно демонстрация моей слабости льстит ему» подумал Уилл. Он знал это наверняка. Нежная и немного грустная улыбка прокатилась по губам психиатра.        — Ты ходишь на рыбалку, чтобы вспоминать об Эбигейл? — Кажется, что так. Я проснулся рано, собрался, увидел, что солнце еще не вышло, и поехал на реку… Я видел у реки молодого оленя. Шерсть была светлой, пятен было так много, — Уилл на мгновение опустил глаза, а потом снова вызывающе поднял их на психиатра — Он очень сильно напомнил мне Эбигейл.              Рука Ганнибала скользнула по золотистой пуговице на манжете костюма. Как бы это ни было странно, сегодня Уилл замечал до ужаса несвойственные Ганнибалу признаки беспокойства. Равнодушное лицо было вечным спутником Лектера, как и в этот день, но сегодня Грэм подметил несколько лишних касаний лица и костюма, которых до этого не улавливал. И он, сам того не зная, был прав – что-то особенное таилось сегодня в непостижимых мыслях Ганнибала. Он и не старался этого скрыть – пусть Уилл думает и гадает.        — Человек всегда желает повторить либо самый приятный опыт, либо самый травматичный, — убийца бесстыдно смотрел в глаза свидетелю, а может и соучастнику, — Как больной зуб, который не можешь перестать ощупывать языком, хотя знаешь, что за этим последует боль. — Скажи, а твой зуб не доставляет тебе …боли? — казалось, эти слова дались Грэму с трудом.              Ганнибал посмотрел на Уилла, как ветеринар смотрит на ребенка, чьего щенка только что усыпил.        — Я испытал гораздо больше боли, вырвав этот зуб, но моя боль прошла быстро. Чего не скажешь о твоей, — он наклонил голову, — Я любил Эбигейл не меньше, чем ты, Уилл. Гложет ли меня ее убийство - вопрос риторический, даже философский.              Уилл сдержался, чтобы не показать изумления, но его искренние глаза все равно печально заблестели , рот остался приоткрытым во вдохе волнения, неаккуратные но четкие темные брови дрогнули. Ганнибал почти никогда не заявлял об убийстве настолько открыто. Как давно он стал смело говорить это вслух? Он окончательно отказался от своих опасений? Он решил взять его откровенностью? Уилл заподозрил: Ганнибал не собирается выпускать его из кабинета. Уилл физически сжался, плотно прислонился к спинке кожаного кресла, будто стараясь отдалиться от Лектера. Читаемость эмоций Уилла невероятным образом контрастировала с железной девой Ганнибалом, в этом они были абсолютно различны. Он знал этого человека слишком близко и глубоко, знал, что прятать эмоции от него бессмысленно: он прочтет тебя, на каком бы языке ты не был написан. В этом отношении при Ганнибале он всегда чувствовал себя уязвимым, нагим. Он привык к этому чувству лишь по той причине, что он тоже коснулся его страшной внутренней сущности. Чувствуя у своего горла холодное лезвие его проницательности, он и сам держал у сердца Ганнибала острый осколок стекла – понимание и абсолютную эмпатию. Каждый боролся за власть над другим: одним двигал животный инстинкт выживания, другим – хищная натура.              Брови Уилла исказились, выражая крайнюю степень смятения. Он опустил голову на опертую о кресло руку. — Хотя Эбигейл породила чистая тьма, она все равно была светлым человеком. Она не была такой, как мы. Да, конечно, многолетнее влияние отца сказалось на ней, но ведь она в этом не виновата.              Рассуждения об Эбигейл вслух перевели настрой Уилла из состояния «бей или беги» в состояние прежней тупой апатии и неприятия всего, что находится вне его сна о рыбалке с названой дочерью.        — Наверное, тогда и обретаешь веру в Бога, когда теряешь кого-то, кто, по-твоему, не заслужил после смерти кромешное «ничто». Ганнибал нежно и тепло улыбнулся.        — О да... Думаешь, что где-то далеко-далеко ему легко и приятно, он нежится на облаках, а на заре ему поет хор самых чистых ангельских голосов. Что где-то там ты встретишь его, и все будет так же, как при земной жизни.              Ганнибал внимательно, бездвижно сверлил глазами Уилла с минуту в абсолютной тишине, а потом снова сладко улыбнулся и продолжил.        — Достаточно ли Бог милостив, чтобы после смерти пустить тебя к Эбигейл? Или ты, подобно Данте, живым пройдешь по девяти кругам Ада, по чистилищу и раю в поисках своей Беатриче? Любовь творит чудеса.        — В религии Бог и есть любовь. Уилл выглядел отстраненным, его будто утомляла каждая секунда разговора с Ганнибалом, он прикладывал страшные усилия для того, чтобы держать себя в руках, создавать вид спокойствия, но внимательно следить за действиями психиатра. Уилл поднял голову и неожиданно уверенно, с какой-то сдавленной злостью сказал в полной тишине кабинета:        — Иногда я думаю, зачем Он послал тебя мне? И не только мне. Как одно и то же могущественнейшее существо могло создать и Эбигейл, и тебя?              На удивление Уилла, Ганнибал внезапно стал холодно-серьезен. Эти почти неуловимые изменения в лице, наверное, могли быть видны лишь Уиллу или психиатру Ганнибала. Он переложил ногу на ногу, приподнял голову и, немного склонив ее набок, кивнул.        — Ты считаешь, что я - часть божьего замысла? — Я предполагаю.              Ганнибал задумчиво опустил голову, затем снова поднял. — Во всяком случае, едва ли мне есть дело до того, что Он хочет сказать или имеет в виду. Если бы люди копались в Его посланиях, человечество бы даже не научилось разводить огонь, гадая, что же это льется с неба после долгой жары. И все же, если ты хочешь видеть в нашей встрече какое-то предопределение, то я рад              Ганнибал с какой-то опасной нежностью смотрел в глаза пациенту, немного исподлобья. Сегодня он проявлял особенную активность в разговоре визуальным контактом. Уилла больше пугали именно его глаза, а не его слова в данную минуту. Внезапно психиатр спросил:        — Ты хочешь знать, как бы я убил тебя?              Уилл опустил глаза и закрыл их на мгновенье. Он понял. Королевская кобра решила поиграть с мангустом, чтобы разгорячить аппетит. Но мангуст тоже хищное животное.        — Вернее, в каком положении меня бы нашли.        Ганнибал не снимал с лица улыбки. — Да. Что ж, тогда представь. Это был бы вечер, твой дом. Гостиная. Свет горит только в ней. На столе газета двухдневной давности, остывший и уже немного испарившийся кофе, твои очки, таблетки и стакан с водой. Ты сидишь в кресле под тем коричневым пледом, откинув голову, с легкой улыбкой, как от приятного сна. Покой, порядок, никаких следов борьбы или взлома, и лишь твои собаки бегают по дому, участку и страшно визжат, одна из них лижет твое лицо, еще сохранившее теплый, живой оттенок. Кроуфорд расталкивает полицейских, с круглыми глазами осматривает твои зрачки, шею, руки: как будто он и не предполагал, что это случится, как будто ты представлял ценность для него. Потом установят, что смерть наступила от интоксикации, но это не будет правдой. Все очень удивятся тому, что на теле нет ссадин, синяков и порезов, лишь аккуратный шов слева на груди. Джимми и Брайн сначала побоятся вскрывать шов: страшно представить, что же я оставил тебе взамен сердца…              Он говорил страшные вещи той интонацией, с которой люди говорят о чем-то сокровенном и желанном, о том, что они давно с теплом вынашивали в мыслях и наконец облекли это в словесную форму. Таким тоном только признаются в любви. Ганнибал признавался. Уилл почувствовал покалывание в висках. Конечно, он все понимал: Ганнибал никогда не скажет о таком по-другому, его путь объяснения - легкий шлейф аромата, послевкусие, оттенок, намек, междустрочие. Это персональный язык, на котором говорил лишь он, а понимал лишь Грэм. — Когда они вскроют тебя, они найдут другое сердце. Сразу поймут, что оно принадлежало собаке.              Уилл улыбнулся, но его взгляд был затуманен, отстранен. Он не был готов к этому разговору. К нему нельзя быть готовым. — Уверен, в качестве донора ты возьмешь одну из моих собак. Что же…,— он судорожно выдохнул, — Чесапикский Потрошитель впервые проявил к своей жертве уважение, кажется, он считал ее близким человеком, он не хотел ее калечить и уродовать, но… —Он ревностно присвоил ее, — перебил его Ганнибал, — этим подарком он хотел раскрыть ее сущность: слепая верность людям, не заслужившим ее, не достойным ее. Верность ФБР, использующее ее как служебного пса. Потрошитель защитил жертву от действительно жестоких людей.              Уилл улыбнулся. — Таков его замысел? — Да.              Ганнибал внезапно встал с кресла и медленно направился к Уиллу, пока не встал около него. — Я трепещу пред мыслью об этом дне и жажду его. Равносильно тому, чтоб зарезать выкормленного из собственных рук ягненка. Ты знаешь, ведь ни один корм не сделает скот вкуснее, чем сделает любовь, Уилл… Ты никогда не пробовал кого-то близкого и дорогого.              Уилл закончил его предложение в мыслях: «но я пробовал», но вслух произнес только: — Человек желает повторить либо самые счастливые, либо самые травмирующие моменты. Чем же стало это событие для тебя?              Вспышка. Одним рывком Лектер вырвал Уилла из кресла, крепко схватившись за плотную клепаную ткань куртки, с намерением повалить его на пол. Уилл был готов к этому выпаду - сразу схватился за его горло, вцепился рукой в запястье, до крови давя ногтями в промежуток мякоти между напряженными сухожилиями и синими венами. Уилл видел темное напряженное, сосредоточенное и радостное лицо напротив себя. В процессе борьбы Ганнибал мельком взглянул на кровавое запястье, перевел глаза на лицо Уилла: сосредоточенное, красноватое, зубы сжаты в оскале, лишь блестящие влагой глаза выражают страх где-то далеко за радужной оболочкой.              Резкий толчок, скольжение, грохот, громкий сильный удар тела об пол обжег бедро, но выброс адреналина затупил боль. Лицо Ганнибала в контражуре, глаза блестят. Кожаные ботинки ежесекундно стучат и скрипят по полу, лязгнуло сдвинутое в борьбе кресло, раздаются вскрики и шумное дыхание. Уилл извивается и дергается, прижатый к полу человеческим весом, у него почти выходит освободиться, он пытается наносить удары в живот или шею. На самом деле, внутренне он боится навредить другу, Лектер это видит, но, даже так, ощущение его опасности не покидает Грэма. Он не намерен просто расслабиться и узнать, чего же добиваться Ганнибал, свалив его на пол.              Вид как в тумане, но у обоих сердце стучит в бешеном ритме, распаляя борьбу. — Аргх! — рука Уилла вцепилась в лицо Ганнибала, пальцы опасно приближаются к глазам, но задуманное не выходит и он просто сурово царапает гладко выбритое лицо, оставляет отпечатки крови на нем и на светлом воротнике. Острая боль в ладони, резкий вкус металла на языке. Он одергивает руку от лица Лектера, за ней тянутся тонкие ниточки розоватой слюны, рот Ганнибала в крови, обнаженные зубы в оскале розовеют. Ладонь дрожит и ноет, Уилл не может рассмотреть ее, но сквозь пелену страха чувствует последствия страшной силы укуса где-то около большого пальца. Дикая боль сначала выбивает его из сознания, он слабее сопротивляется, но затем начинает бороться с Ганнибалом еще отчаяннее, словно раненый зверь.              Ганнибал почти не наносит ударов, лишь упорно старается обездвижить его, прижать руки к полу, ждет, пока выдохнется или сдастся сам. В один момент Уилл чувствует, что одну из его рук больше не сжимает Лектер, он совершает попытку выбраться, но вдруг что-то холодно блестит в руке Ганнибала. Пронзающая боль ошпаривает его в то же мгновение, стремительной волной проходит по всему телу. Бедро. Уилл вопит. Протяжно и страшно, крик переходит в стон нестерпимой боли. Нож остался в ноге, рана пульсирует, из нее сочится темно-красная кровь. Брови сводятся каскадом в выражении страдания, слезы горячим потоком льются из испуганных глаз и остывают на щеках. Боль адская, жгучая и невыносимая. Уилл отпускает руки, инстинктивно хочет схватиться за раненое бедро, но нависшее над ним крупное тело не позволяет.              Стон отчаяния раздается по кабинету - звук, издаваемый попавшим в западню животным, ослабевшим от атаки. Уилл провел сильно дрожащей рукой по потному лицу, ладонь остановилась у рта, он закусил костяшку большого пальца не раненой руки, чтобы не раздробить свои зубы, стискивая их от боли. Его рыдания постепенно перешли в скулеж, он сжимал веки, словно в судороге ужимаясь в плечах. Инстинкт во что бы то ни стало заглушить, ослабить боль руководил Уиллом, но он был бессилен, мог лишь извиваться, ругаться и кричать.              Лектер властно навис прямо над его лицом. Уилл совершил над собой усилие, чтобы на мгновенье раскрыть глаза и посмотреть на него. Какое же страшное в своей неуместности выражение нежности и беспокойства было в ту секунду на лице Ганнибала. Он глядел на него, как лечащий врач смотрит на дорогого пациента с приступом. Лектер убрал руку Уилла от лица, сложил две свои холодные, выпачканные кровью ладони на уголки его дрожащей нижней челюсти. Его лицо стало еще ближе. Еле заметно подрагивающие руки заботливо, нежно гладили бледный, потный лоб Грэма, скулы, мокрые от слез, подбородок, оставляли на нем кровавые следы. Уилл не смотрел на психиатра, если его глаза и открывались, то смотрели вверх или вниз, на стены кабинета. Когда красная ладонь нападавшего первый раз легла на лицо, Уилл обессилено повернул голову в противоположную сторону в безрезультатном сопротивлении, тогда Ганнибал усмехнулся, другая его рука вернула голову на место.        — Шшш…— утешая раненого, шептал Ганнибал совсем близко от его лица.              Это было так противоестественно для человеческой натуры, но так свойственно для Лектера. Ложным было бы мнение о том, что Уилл не понимал его действий. Просто в те стремительные секунды его мозг не мог даже и думать о природе и назначении, о цели, которую преследовал Ганнибал. Уиллу мешала неутихающая ни на мгновенье боль. Сейчас была лишь она. Уилл громко всхлипывал, его лицо сжималось в выражении мучения.              Ганнибал замер на мгновенье. Грэм понял. Он почувствовал крепкую мужскую руку, скользящую по шее к уху, почувствовал, как изящные пальцы зарываются в его мокрые от пота темные кудри. Уилл закрыл глаза в неожиданном блаженстве, которое смогло хоть на мгновенье заставить его забыть о страданиях. Мозг будто и не думал, что причиной этих страданий и является тот же человек, что теперь дарит облегчение. Он - смертельная опасность и защитник, он калечит и он заживляет, он не оставляет ничего и отдает все. Это Ганнибал.              Лектер коснулся губами соленой влажной щеки Уилла, плотно прислонился, почувствовав на языке смесь крови и слез. Отстранился и посмотрел на оставленный кровавый след, улыбнулся, поцеловал крыло широкого носа, дрожащий подбородок. Жесткая отросшая щетина кольнула губы - как же ему это понравилось. Поцелуи были такими медленными, размеренными, протяжными: Ганнибал будто боялся опошлить этот важный момент, боялся запятнать чистоту и искренность чувств кроваво-красной страстью и вожделением.              Он начал говорить с ноткой беспокойства и сдержанной нежности, голосом заботливой матери, ругающей своего ребенка за неаккуратное обращение с ножом. Одновременно с его вкрадчивым голосом по комнате разносились страдальческие стоны Уилла, вымученные всхлипы и вой, он перманентно скулил от новой волны подошедшей боли.        — К чему это все, Уилл? —….Аафммм…. — Ты ведь знаешь, что мясо напуганного в момент смерти животного имеет специфический вкус, который мне не нравится. Это происходит из-за выброса кортизола в кровь. — Мфхааах…хха…, — Уилл судорожно запрокинул голову, стиснул зубы, задышал прерывисто и громко. Бессильно опущенная на пол рука чувствовала липкую лужу собственной крови. — Зачем это насилие?              Ганнибал замирает, его лицо прямо напротив лица Уилла. Он, деликатно подступаясь, сначала касается губами его губ, целует поверхностно, будто бы робко, затем, словно распробовав, в каком-то порыве приникает к губам Уилла плотно и властно. Грубый, сухой и серьезный поцелуй с многозначным посылом, будто с целью лишить Грэма воздуха. Уилл чувствует, как теплый язык передает вкус собственной крови и слез. Ганнибал берет его за подбородок, в несколько плавных движений раскрывает горячий рот своим, почти беззвучно раз за разом накрывая кровавые губы Грэма своими. Глаза Уилла плотно закрыты, будто сейчас он пытается вернуться к реке, он отстранен и безучастен. Ганнибал аккуратно, но решительно похлопывает его по щекам, возвращая в чувства. Их глаза встречаются.        — Уилл, — нежность и упрек читаются в выражении его лица, — если ты продолжишь играть со мной в следователя Уилла Грэма по делу Чесапикского потрошителя, то я буду обращаться с тобой, как с ним. — Ты уже..хах…обращаешься... —Это не правда, — он снова приникает к губам Уилла с прежней настойчивостью.              Наконец он ощущает на своей шее ослабевшую ладонь. Чувствует, как его нижнюю губу сильно закусывают зубы Уилла. Уголки губ Лектера удовлетворенно поднимаются, он усмехается вслух, но следом чувствует, что зубы не разжимают губу. Сначала он ощущает приятную боль, затем густой вкус железа и соли на языке. Прокушенная губа кровоточит. Ганнибал расплывается в удовлетворенной улыбке. Грэм осознает: таков вкус настоящего чувства, таков вкус его чувств к Лектеру, и не важно, чья это кровь, важна только идея, только идея и эти блестящие хищные глаза напротив него. Едва ли ему когда-то удастся укрыться от нагой правды, от той сущности, что взрастил в нем Ганнибал Лектер, дав для нее благодатную, плодородную почву, удобренную чужой кровью. Если тебе нравится сырое мясо - ешь сырое мясо, если ты симпатизируешь монстру - будь верен своему чувству.              Уилл, кажется, тоже слегка улыбается. Лектер возобновляет поцелуй, мгновенье колеблется, а потом опускает поцелуй ниже: оставляет свежий кровавый след губ на подбородке, шее, ключице. Бешеный порыв бесконечной страсти и нежности заставляет его оставить на плече Уилла четкий красный след зубов, но после он останавливает себя: вот та черта, зайдя за которую он отступится от своего посыла и подвергнет себя риску отдаться простому вожделению. В чувствах к другу не было ничего простого, ничего, что изначально шло бы только от физического желания, от тела, инстинкта. Это была кропотливая работа мозга и души, это было сочинение симфонии всей жизни, подобно «Реквиему» Сальери. И все же, боясь своей страсти, которая капля за каплей жгучим сиропом собиралась в нем мучительно долгое время и норовила прорваться, выплеснуться на объект обожания, почти поклонения, теперь он отдался ей безвозвратно и полностью.              Уилл смотрел в глаза Ганнибала и, кажется, понимал все, что Лектер обдумывал в то мгновенье. От осознания этого он закрыл глаза и улыбнулся.              Психиатр погладил высохшее лицо Грэма — Ты бы хотел умереть от моей руки, Уилл? — звучит его бархатный голос. Ганнибал берет раненую руку Уилла, прислоняет ладонь ко рту, прикрывает глаза, концентрируясь на букете запахов, улавливаемых только им. — Ты никогда еще так сильно не пах страхом. Я даже не чувствую твой ужасный лосьон, — он в блаженстве закрывает глаза.              Уилл ощущает, как адски горячий влажный язык проходится по глубокой ране, касание его оголенной плоти будто вызывает удар током, он зажмуривает глаза и шумно вдыхает, как бы принимая этот животный жест любви в свою сторону.        — Я бы совсем не хотел умирать. Ни от твоей руки, ни от чьей-то еще...Мне...ахм…мне дорога моя жизнь. — Ты честен, я это ценю…— целует кровавые костяшки его руки, — и все же ты не честен с самим собой. — Ты так одержим своим желанием запереть меня в себе, Ганнибал, — произносит Уилл с теплой усмешкой, — хочешь заменить мне всех моих друзей, погрузить меня в свой замысел              Он закрывает глаза — В конце концов, хочешь съесть меня, думая, что так соединишься со мной навсегда. Если бы я выбирал способ своей смерти ...хах…я бы хотел умереть после тебя.. — В тебе все еще говорит Уилл Грэм… — Ганнибал порывисто оставляет ниже ключиц Уилла многочисленные поцелуи, зубы нежно впиваются в мышечную мягкость руки, — Я не пытаюсь запереть тебя, я лишь хочу открыть тебе истину.              Уилл чувствовал, как ужасная боль от ранения слилась с сильнейшим наслаждением и любовным трепетом, образуя не выразимый словами союз животного начала и высокого чувства. Внезапно какое-то проснувшееся в нем мазохистское вожделение отняло у боли тот смысл, что в нее изначально заложила природа. Столько чувств переплеталось в нем сейчас. Как же он был счастлив от мысли, что в мире есть человек, способный понять каждый оттенок этих чувств.              В необъяснимом желании снова посмотреть в глаза Лектеру Уилл нащупывает его воротник и слабо тянет на себя. — Истина в том, что тебе не нужен никто, кроме меня, — раздается громкий шепот прямо в ухо, Уилл жмурится от боли, волны мурашек проходят по всему телу от близости этого бархатного тенора, ему на мгновенье кажется, что он действительно готов до конца жизни слушать только этот голос.              Грэм нежно обнимает его за шею. Встретившись глазами, он читает в них продолжение его слов: «И мне не нужен никто, кроме тебя, Уилл.»              Ганнибал снова целует его, целует так глубоко, будто желает достать его душу. Рука нежно ложится на лицо, будто Лектер ощущает, что для выражения всей полноты чувств не хватает одних губ. Горячо, больно, невыносимо сладко и нестерпимо мучительно.