Каждую пятницу

С Томом хорошо. Возможно даже лучше, чем с наркотиками! Но сочетание этих двух компонентов вызывают такую острую бурю в пустом, желчном животе и такое ужасное кипение в венах, что казалось бы, жизнь такая яркая и приятная! Или же Торду проткнули на пустом утреннем подъезде печень каким-то сраным ножиком? А может, не похуй ли? Главное, что ощущается все с Томом невесомо и почему-то очень противоречиво тяжко. И это единственное, что откладывается у Торда в голове. В мозгах, которые предстали кашей в чужой квартире. ... Дома у Риджуэлла подозрительно комфортно. Торд ощущает, что эта квартира его никогда не ждала, а сам её обладатель и мысли не мог пропустить о том, какой этот рогатый, однако, противный и мерзкий. Вопрос все такой же, как и во все предыдущие разы: а Торду ли не похуй, если в моменте так хорошо и приятно? И не только квартира, и ведь сам Том встречает его с тягучей нежностью и долготой, держит в объятиях приятно и обволакивающе, пока тело, в его руках, тает ровно мороженому. И все опять кажется хорошо. Утром щурит нос и купается в лучах июльского солнышка, и все кажется замечательным, пока отхода не настигают весь организм. А ведь британец даже любезно держал ему волосы, отросшие непослушными прядями, пока из него выходила желчь, а последние силы сливались в тот же унитаз. ... –Торд, знаешь, я иногда правда не понимаю – а нахуя? –Че за тупые вопросы с самого утра? – в ответ Ларссон получает скупое молчание и все такое же желание растрепанного британца услышать на свой вопрос, хотябы каплю слов, походящие на ответ. –Ты уже задавал мне этот вопрос. Не мало раз. –И продолжаю задава-.. – Торд тут же отрезает возможность съязвить. –Это мне говорит, блядь, алкаш. Тебе девятнадцать, а ты уже без бутылки и одного вечера не можешь провести. Кого ты наебать нотациями пытаешься? – разговор на этом был закончен. Потому что после следует каплю истеричный смех, и желание сдохнуть. Вдвоем и в одной могиле. День шел медленно и приятно. Даже почти не взаимодействуя в одной-то квартире, им в принципе было очень даже комфортно и друг другу они не доставляли проблем хоть когда-то. Томас брынькал на Сьюзен, а Торд смотрел на его пальцы и любовался, улыбался, и почему-то какой-то прыщик начинало дергать от дискомфорта. Но улыбки он не сбавлял. Ларссон прекрасно помнит – у него ещё есть дурь в кармане джинс, которые валялись где-то за пределами теплой кровати, пахнущей Томасом и алкоголем, а от Торда вдобавок въелся запах сигарет. И кстати, Торд даже сейчас с сигаретой в руках! Зажимает пальцами и «спасает» себя в никотине. Или в Томасе. ... Им правда пора привыкнуть вдвоем, что каждый, блядь, вечер пятницы проходит примерно одинаково. Настолько одинаково, что один из них уже упертый в состояние «зю-зю» с широченными зрачками на всю радужку, а другой в состоянии нестояния, допивает уже, кажется, бутылку водки. Торду неинтересно, чё он там сам шныряет. Тому интересен Торд и это их общий движок. Очередная больная дорожка бьётся в нос, Торд трясет головой и тут же рёвом рычит, смеётся звонко и неестественно, скаля свои зубы, смотрит на Риджуэлла – такого расслабленного и одновременно ведомым собой, что это донельзя взводит. Или это так кокс на него действует? Да похуй! Торду уже не страшно, а приятно и весело. Особенно когда руки скользят в ответ по ярко-выраженным частям тела. Но целоваться с Томом мокро и неприятно. У него весь рот пропитан водкой, вся полость отдает перегаром настолько, что вместе с состоянием невменоза Ларссона – он ещё сейчас и опьянеет сам. И это почему-то не мешает никому. Особенно когда Томас прижимает его к себе по-звериному уверенно и так крепко, что на бледной коже с раздражениями будут ещё и синяки. Они оба стукаются зубами, тычутся носами друг к другу и кто-то из них взвывает в поцелуй совсем жалобно. Кажется, Торд, потому что передыху не дают совсем, гоняют и гоняют. Но не просто, а языком по губам, по зубам, и внутри, где-то кажется в глотке. Руки тяжёлые и тонкие у обоих, но сил хватает почему-то на любое действие, которое совершается по инерции с целью навредить – получается только сделать приятно. Заебешься считать поцелуи и налитые кровью укусы. Или засосы, которые ставить умел только Ларссон. К шее его не подпускали даже под пушечным выстрелом, но и ему ведь не надо. Ему лишь бы вбирать в себя кожу на плече и ближе к грудной клетке, чтобы все тут же поплыло ярко-красными лужами, пока чужие руки шарят так, будто не лазили по Ларссоновскому телу никогда. –Ты знаешь, что читос похож на опарыши? – внезапно толкает рогатый, а затем ржёт так дико. А затем давится в собственном стоне, настолько надрывном и сорванным – заслужил. Нечего молоть такую хуйню. Причиной тому стону является то, что зубы опять настойчиво кусаются и тянут кожу так, будто вот-вот и от него оторвётся кусок плоти. –Больно, бля-ядь.. – все хныкает норвежец, но Тому по барабану. Он даже себя не слышит, ему как Торда то в этом пиздеце услышать? Вину искупает как может, зализывает и кружит поцелуями по поверхности покрасневшего пятна с отпечатками зубов. Слушать всхлипы боли Торда приятно, он какой-то очень компактный для таких же девятнадцати лет, а в руках-то как замечательно он сидит! Эти мысли трещат, а крыша протекает, и туловище взваливает Торда под себя. В следующую пятницу этот пьяно-упоротый сеанс слияния душ повторится. И два мерзких тела опять будут оставлять такие отметины, в которые впечатаются все около-пубертатные чувства, собственничество и желание друг друга просто сожрать. Но в другие дни они будут совершенно такие же, как и на людях. Разбивать друг другу носы, дуться и крякать что-то язвительное в адрес друг другу, чтобы неповадно было. Торд продолжит употреблять до состояния паник. Том продолжит пить свою дешёвую водку.