Расплавленой каплей нежности в ведро дегтя

Хвэй позволяет быть близко, насколько это только возможно. Кусать, ломать, наполнять свое больное сознание яркими искрами, россыпью новых оттенков и форм. Отблесками звезд, ночных огней подле трасс, вспышками фейерверков, искорками бингальских огней. Всем, что так недолговечно и непродолжительно. Тем, что умирает в утренних лучах солнца. Позволяет заламывать каждый сустав своего тела, повисая безвольной марионеткой на ниточках кукловода, пока тот с упоением вертит свою любимую игрушку. В руках безумца он выглядит не больше, чем выпавший из гнезда птенчик. Одно неверное движение, и хрупкая шейка склонится на бок, а грудная клетка больше не поднимется. Хада Джин всеобьемлющ, заполняет собою весь мир вокруг, заставляет распускаться соцветия где-то внутри, под самым сердцем. Кажется, те самые прекрасные бутоны, что из раза в раз художник получает на свиданиях. Они заполняют всю грудную клетку, давят на ребра, пытаются их выломать, превратить глупое человеческое в самую невообразимую клумбу. Поцелуями под кадыком, почти невинными, чистыми и по-детки наивными, намечает дорожки, чертит линии, вырисовывает заостренные ключицы и впивается засосом на груди. Размечает акценты алых брызг по бледному холсту. Джин жесток почти настолько же, насколько нежен. Странная, изувеченая и исковерканая любовь пронзает острыми шипами саму душу. Идеальное соотношение, пускающее покалывающие электрические импульсы по бледной коже. Его хватка ощущается на талии грубо, но правильно. Как первые мазки кисти по холсту, как предисловие, как начало. Как что-то жизнеутверждающее. Этого хватает для того, чтобы потеряться, забыться и просто довериться этому человеку.  Инстинкт самосохранения сейчас что-то такое же не существующее как время, проведенное вместе, растворяющееся каждый раз дымкой недосказаности о чуствах. Тонкие пальцы обхватывают сухие плечи, скребут ноготками кожу между лопаток, пока с уст с придыханием срывается чужое имя. Художник просто не в силах вымолвить что-то большее и более связаное. Каждый грубый толчок выбивает из легких весь воздух. Каждый укус распускается багровым соцветием, пуская корни под кожу. Каждое резкое слово, срывающееся с уст творца заставляет сердце напоняться искренним восторгом. Его ломают и в то же время лепят заново. Пересобирают, вырывают самое лучшее, животрепещющее. Хвэй тонет в алом море чужих глаз, захлебывается зудящей нежностью и всхлипывает, прижимаясь к рельефной груди, чуствуя, как в унисон колотятся сейчас их сердца. Наутро ощущается лишь холод и пустота. В душе больше не буйствуют краски, лишь монотонное прозрачно-голубое спокойствие. В лучах пробивающего сквозь штору солнца освещается пустая и помятая кровать, а в голове лишь сопутствующая спутаность мыслей. Легкий аромат парфюма, зависшего в воздухе комнаты слегка кружит голову. Буря эмоций, казалось, оставленая в сумраке ночи, разжигается с новой силой, когда взгляд останавливается на соседней подушке, где, в ожидании момента, когда его вскроют, покоится аккуратный конвертик. В мыслях всплывают все яркие краски что кажется отпечатались за прошедшую ночь на внутреней стороне века. Пальцы непроизвольно дрожат, когда в руках оказывается ценный для сердца кусок бумаги. Однажды на листке, вложеном внутрь, окажется смертельный яд. Или.. Он уже давно был там. Отравлял сознание медленно, но верно, проникая в каждую клеточку тела, оставаясь незамеченым опьяненным разумом. К конверту прислоняются тонкие, истерзанные этой ночью поцелуями и укусами, губы, запечатляя все свои чуства в поцелуе. Столь же невесомом и хрупком, как сами эти отношения. Глаза бегут почти между строчек, перескакивают от одной ветиеватой загагулинки к другой, пока где-то в груди уже сдавливает от нехватки воздуха. И он чуствует себя самым счастливым из когда-либо живущих, когда бережно складывает письмо в ящик стола к десяткам подобных. Когда останавливается у окна и со слепой надеждой и ожиданием устремляет взгляд вдаль. Пальцы непроизвольно тянутся, оглаживая самыми кончиками свежие бутоны нового букета, сменившего уже с десяток таких же. Просто глупый влюбленный художник.. не в силах заметить те сложные химические ожоги, что раз за разом остаются на его душе.