Игорь, не тупи!

      Это случается неизбежно, неотвратимо, как сама жизнь. Это и есть жизнь. И она — случается. Сначала всё ощущается ненавязчивым мерцанием солнечных бликов на воде. Небо кажется пронзительно синим, трава невыносимо зелёной, солнце ласковым и тёплым, а вы — вы ощущаетесь горячей кожей к коже, дыханием в плечо, изгиб шеи, единым пазлом, сложенным так ловко и так вовремя. Жизнь разводит вас по делам, но каждый вечер вы снова и снова стремитесь собрать свой пазл. Со временем картонные края истираются, в стыках появляются зазоры. Тускнеет небо, жухнет трава. Ты вдруг понимаешь, что это Питер, детка, и лето здесь не то чтобы каждый год.       Юлька вздрагивает от резкого шороха газеты, поднимает голову от планшета, на котором по кругу крутится реклама нового спектакля в “Михайловском”, и смотрит на Игоря. Он развалился на диване: посеревшие от старости белые спортивные носки, один чуть сполз и вялым мешком болтается на пальцах; растянутые, где-то порванные, а где-то в неизводимых пятнах треники; такая же видавшая виды майка. Юлька вздыхает. За газетой она не видит лица Игоря, но это и не нужно. Сейчас он прочитает какую-нибудь устаревшую новость, нахмурится, пожуёт губу, выдаст что-то ворчливое.       — Какая же хрень, — Юля кивает. Она соглашается не с Игорем, а с самой собой, что опять оказалась права.       Гром снова шелестит газетой, сворачивает её и складывает на полу у дивана. Сейчас он перевернётся на бок, щёлкнет пультом от телевизора, минуты две будет выбирать канал, остановится на одном из двух, где либо про готовку, либо про криминал.       “Срочные новости! В Алтайском крае зафиксирована вспышка…”       Юля не слушает. Этой давности уже неделя, про чуму неизвестной этиологии она ещё позавчера рассказывала Игорю.       — Прикинь, чё! — зовёт её Игорь. По лицу понятно, что он новостями удивлён.       Юлька снова утыкается в планшет, кликает по иконке “Приобрести билет” и не жалеет потраченных десяти тысяч за место по центру в третьем ряду партера. “Женщины Есенина” обошлись поэту дороже.       Игорь не спрашивает, куда она уходит, уже очень давно. Если он застаёт Юлю дома во время сборов, то по наряду примерно представляет причину выхода. Игорю кажется, что взрослые люди могут проводить время отдельно друг от друга, если у них разные интересы. Балет, театр, музеи — ему это не очень интересно. “Чего я там не видел?”. И ответом на этот вопрос сначала были попытки убедить посмотреть что-то новое, потом улыбка и шутки, что он бездушный болван, потом просто улыбки. Потом он перестал спрашивать.       Юля выбирает клатч в цвет туфель на небольшом каблучке. На ней простое строгое платье почти в пол. Оно того правильного оттенка чёрного, который не смотрится вульгарно с её красными волосами. Игорь очень любит Юльку такой — элегантной, строгой, возвышенно-возбуждённой. Игорь очень любит Юльку. Он вызывает ей такси, чтобы она не испачкала туфельки и не замёрзла в красивом, но уже не по погоде лёгком пальто. И чтобы знать, что она доехала в безопасности.       Юля Игоря тоже любит. И за эту невидимую заботу, за прикрытый тыл, за крепкую спину, за семью, за дом. Просто так бывает, думает Юля по дороге до театра, это жизнь. На пороге старинного дворца жизнь заканчивается. Начинается сказка.       У сказки запах чуть пыльного бархата, тяжёлых портьер, дорогих духов, кофе и шампанского. Юля сдаёт пальто в своей секции гардероба, убирает номерок в сумочку и оглядывается: люди, ряженые и наряженные, всех возрастов и социальных слоёв группками, парами, кучками собираются в холле театра в предвкушении сеанса магии. Она медленно поднимается выше по лестнице, холодной рукой сжимая перила чуть сильнее, чем это требуется. Старое лакированное дерево неровное, местами выщербленное, помнит тысячи других рук.       Звенит первый звонок. Юля улыбается девушке, покупает у неё программку и проходит к своему месту. Лучше сесть заранее, чтобы не толкаться в узких проходах и не поднимать людей. Это в работе она любит поработать локтями, а в жизни хочется тишины и покоя. И Игоря Юля любит ещё и за то, что он даёт ей эту тишину и покой.       Звенит второй звонок. Слева садится мужчина в костюме-тройке. Он пахнет дорогой кожей, табаком и коньяком, но не душно, лёгкой дымкой, чуть щекочет ноздри старомодным парфюмом. Юля немного косит взгляд и улыбается — мужчине лет тридцать пять, но он одет так, будто сам из двадцатых годов прошлого столетия. Ей хочется обозвать его мажором, франтом, индюком, но он вдруг поворачивается в её сторону и поднимает на неё взгляд.       В зале ещё светло. Тёплый свет ласкает красный бархат занавеса, комплиментарно заигрывает с дамскими украшениями, скрадывает возрастные недостатки, расслаивается ангельским свечением в пуху и перьях дам и господ, и…       Юля чувствует, как нервно сглатывает, встречаясь взглядом с мужчиной. Глаза у того не карие, не зелёные, дымчатые, и в этом волшебном сказочном освещении блестят мягко и масляно. — Добрый вечер, — низко, хрипло и очень мягко. — Приятного Вам просмотра. — И… вам…       Она спешит отвести взгляд, сжимает сумочку в руках и больше не смотрит никуда, только строго вперёд, на сцену. Звенит третий звонок, постепенно тушат свет, а в голове у Юли только этот мягкий низкий голос. И “Вы”, отчётливо слышимое Вы с большой буквы.       Юле нравится одной ходить в театр. Чужое присутствие не отвлекает, не раздражает, не вынуждает фильтровать свои эмоции, нет повода для нервозности, а вдруг твоему компаньону не понравится. Или, наоборот, вдруг ему понравится, а тебе нет. Юле нравится жадно переживать свои эмоции, ощущать их во всю силу и ни перед кем за это не отчитываться. Первое действие спектакля Юля чувствует, как дрожит горло, горят щёки, как тяжело поднимается грудь. Мысль, что сосед может смотреть на неё во время представления, тонкой иглой впивается в висок. Сцена теперь константа, только туда, прямо туда, только вперёд. А там страхи, там вопросы, там болючее “а что если”. И в Юле это волной поднимается с каждым вздохом. В антракте она старается поскорее покинуть зал, признаваясь себе, что это бегство, бегство от соседа, от звука его голоса, от запаха его парфюма, от его дорогого стилизованного костюма и от того, что всё это будит в Юльке кислую горькую зависть.       Она думает выпить шампанского и уже встаёт в очередь, но кто-то едва ощутимо касается её локтя.       — Вы обронили, — Он протягивает ей дурацкую тряпочку для очков, завалявшуюся в клатче с доисторических времён и, наверное, выпавшую, пока Юля доставала телефон. На мягкую ткань налипли катышки и ниточки из подкладки, а несколько коржьих жопок скрыты пятнами пролитых напитков. Но Он держит этот неологизм в своей руке так, будто у самого из нагрудного кармана не выглядывает уголок шёлкового платка ценой билета в царскую ложу.       — С-спасибо.       — Леонид.       — Юл-ия, — она протягивает руку за своей салфеткой, и Он вкладывает её так, чтобы коснуться её ладони и на мгновение накрыть своей.       — Кофе?       “Водки”, — хочется закричать в ответ, но Юля только кивает. Он пьёт эспрессо, она — капучино. Он спрашивает, понравилось ли ей первое действие, и она говорит, что да, что давно хотела посмотреть спектакль, но никак не могла вырваться в столицу. Он говорит, что образ Есенина изношен, как старая проститутка, и Юльку наконец отпускает нездоровое напряжение, она смеётся искренне, называет его бунтарём-футуристом и незаметно для себя подаёт руку, когда они спускаются по лестнице.       Всё второе действие они перешёптываются как старые знакомые, обсуждают сцены и реплики героинь. В гардеробе он подаёт ей пальто, дождавшись её такси, галантно открывает дверь и на прощание опять накрывает её ладонь своей.       По дороге до дома Юлька с замиранием сердца смотрит на размытые дождём фонари, лезет в карман за телефоном, чтобы сделать снимок, и находит там визитку: имя, фамилия, номер телефон и кьюар на мессенджер. Не раздумывая, Юлька переходит в чат и присылает первый попавшийся стикер.       Они обсуждают культурную жизнь северной столицы, общаются исключительно на “Вы”, не переходят никаких границ, но Юлька чувствует себя предательницей, второй раз за неделю сбегая из дома и оставляя Игоря одного. Точнее, Игоря нет дома, он опять застрял на работе, но когда-нибудь ведь он с неё вернётся и обнаружит, что Юлька ушла не в привычных мартенсах — те пылятся в углу прихожей, а она в лёгких туфлях спешит на такси, потому что Великий Карл не терпит грязи.       Леонид в Петербурге в командировке, решает какую-то сложную задачу, не то помогая местным коллегам, не то пользуясь их помощью. Он не грузит Юльку работой, но с вниманием слушает о её расследовании, с интересом обсуждает последние новости, которые действительно свежие, а не пахнут дешёвой бумагой и типографской краской. Леонид увлечённо пересказывает биографию Брюллова — Юлька снова испытывает зависть, кипучую и пьянящую, потому что завидует теперь самой себе. Так он смотрит на неё своими умными дымно-карими глазами, так внимательно, так чутко, так грешно нежно.       В такси они садятся вместе, он провожает её до дома, и по дороге она позволяет ему (или себе) пальцами касаться друг друга.       — Юльк, я тут это, — Игорёк пыхтит сигаретой и пыхтит в телефон, — коллегу на ужин пригласил, ты как?       — Ок, да, — она вздыхает, потому что совсем не хочется возиться с готовкой.       — Да он простой мужик, свой вообще. Пиццу закажем, пивко, винцо. Хотя Ипат не пьёт почти. Ну, мы часиков в восемь подскочим. Ты как?       — Дома буду. Всё закажу.       — Целую.       — Ага, — бормочет Юла и сбрасывает звонок раньше, чем просыпается совесть.       Она не ждёт Грома вовремя — не в его стиле, но всё равно к восьми оказывается готовой к приёму гостей. Из всей домашней одежды выбирает ту, что поприличней и попроще, стягивает волосы в пучок и даже успевает выгулять Фильку, чтобы тот не путался под ногами, если мужики засидятся. Игорь и раньше приводил кого-то из управления на ужин, так что ничего особенного в этом дне для Юльки нет.       Но ровно в восемь ключ звончит в замочной скважине, Филька подрывается в коридор, и Юля слышит Игоревое “Юльк!” на всю квартиру. Она выходит к ним, на ходу подбирая разбросанные псом игрушки, потому сначала замечает две пары ног в почти одинаковых потёртых ботинках, потом почти одинаковые джинсы, уже ухмыляется, что Гром нашёл своего потерянного в младенчестве брата, и застывает, встречаясь взглядом с дымно-каримими глазами.       — Юльк, эт Леонид Ипатьев, коллега из дружественной Беларуси. Лёня — жена моя Пчёлкина—       — Мы не женаты, — она сама ахает от этого замечания.       — Почти жена, — не замечая её напряжённости, отмахивается Гром, раздевается сам, помогает повесить такую же, как у него, чёрт возьми, кожанку на крючок и только потом замечает неловкость. — Юль, ну чё застыла? Принимай!       Ей хочется закричать, заплакать, вырваться из квартиры и убежать далеко-далеко, но она сглатывает этот комок эмоций, коротко кивает и показывает, где помыть руки, куда пройти, куда сесть.       Леонид легко переходит на “ты” после тычка в бок от Игоря, Леонид легко превращается в Лёню, Лёня органично смотрится на их кухне, сочетая в себе манеры театрала и привычки мента. Юля их почти не слушает, в разговоре участвует механически и то и дело приглядывается и сравнивает. Игорь выше, хмурее, но при этом смешливее. Ипатьев спокойнее, мягче, но как будто бы строже. Они, не стесняясь её, обсуждают какую–то серию, и Юля незаметно уползает от стола на диван, забирается на него с ногами и берётся за книгу.       Хлопает балконная дверь — Игорь пошёл курить. Скрипит по полу стул. Скрипят половицы старого паркета.       — Я тоже люблю эту книгу.       Он стоит над ней просто, без сложных поз и мин на лице, смотрит так же тепло и нежно.       — Я вообще не думала, что понравится. Другое у него, — она стучит пальцем по имени автора, — не зашло.       — Понимаю. Сюжеты про лагеря вторичны.       — Да всё вторично.       Разговор какой-то дурацкий. Юлька где-то читала, как чувствуют себя преступники перед казнью. Будто пустота нападает.       — Вы — нет, — после долгой паузы говорит Леонид. И опять это Вы с большой буквы. Юля не может поднять глаза. — Вы простите меня. Если бы я знал…       Он не заканчивает, но они оба понимают, что это конец.       Хлопает балконная дверь. Скрипят половицы старого паркета. Скрипит стул по полу. На кухне продолжается разговор. Юля читает про собаку, которая своим существованием спасла деревню от увядания, строчки разбегаются перед влажными глазами. Она сама — как эта вымершая деревня. Так бывает. Это жизнь. А жизнь — неотвратима.