Импульс

Сидя на хлипкой скамье, невольно соприкасаясь коленями с одноклассниками, Серёжа тяжело дышал, нервно разрывая ногтем заусенцы на пальцах. Концентрацию он держал на стене. Белая плитка ровно усыпала собой стены. Тот ещё видок, но явно лучше, нежели в душевой «Радуги». От воспоминаний противной плитки душевой кабины, что и на место для принятия душа вовсе-то и не походило, Серёжа поморщился и встал неожиданно резко для себя и для Олега с Вадом, которые ранее прижимали его коленями на тесной скамье. Диспансеризацию Сергей не любил с малых лет. Всегда хотелось испариться, сбежать, чтобы никто к нему не лез с банальными вопросами о его самочувствии. И ладно, был бы он сам, но ученики, словно паразиты так просто не отклеивались, вынюхивая новую зацепку для очередных насмешек. Несколько походов к психологу Серёже хватило, чтобы получить твердо стоявшую в мозгах других кличку «псих». Ну и то было мелочью, Разумовский старался такое игнорировать, говорили словечки и похуже. В глубине души, конечно, кошки драли плоть, напоминания о чувстве обиды, но отмахиваться от наваждения Сергей старался как можно быстрее и как можно чаще. Шагая от одной стены достаточно узкого коридора к другой, Серёжа яро ощущал на себе взгляд, кажется, всех существующих в этом гадком мире. Но, подняв глаза, он убедился: всего лишь пара надоедливых тёмных глаз Олега, Мариванны и ещё той же Соньки, что с ним у мозгоправа застряла. Восприняв взгляды как намёк на раздражение исходящее от него, Серёжа остановился у стены, откинув корпус и голову назад. Плитка на стене плеснула в лопатки прохладой. Стало действительно чуть спокойнее, Разумовский даже умиротворённо прикрыл очи, прислушиваясь к собственному дыханию. Дверь скрипнула, короткостриженная женщина с большими зелеными глазищами резво выскочила в коридор. К ней класс Разумовского попадал уже не первый раз. Женщина средних лет отлично справлялась с огромными классами, казалось, быстрее всех педиатров в поликлинике. И вот уже проверила всех девочек из класса вдоль и поперек. — Ой, Серёженька, давай ты первый из мальчиков будешь, — окинув взглядом остальных парней, она остановилась на Олеге. — Новенький что ли? Не припомню тебя никак. Ты тоже давай проходи. Схватив медицинскую карту покрепче, Серёжа вошел в кабинет с Олегом почти одновременно, задев плечом того. Синий взгляд бегло прошелся по интерьеру помещения. Стены, облаченные в мягкий цвет бежевых обоев, приятно радовали глаз. Ничего толком не изменилось, лишь по мелочам. — Вы теперь увлекаетесь кактусами, а не орхидеями, Нина Степановна? — Серёжа перевёл взгляд от кактусов, выстроенных ровно вдоль белоснежного подоконника на педиатра. Женщина быстро изводила буквы синей ручкой в медицинской карте Олега и Серёжи, попутно оставляя не менее синие тёмные печати. — Заведующая сказала прекратить своё садоводство, мол, у пациентов аллергия может быть или ещё что. Вот, пришлось кактусы поставить, Серёженька, — как-то обреченно хмыкнула Нина Степановна. — Но ты знаешь, может, оно и к лучшему, за кактусами уход легче, да и не мешают они вроде бы никому. Глядя на печальную улыбку Нины Степановны, Серёжа многозначительно покачал головой. Болтать та очень любила, зачастую ни о чем, но с малых лет для Серёжи это стало чем-то уютным, хотя бы раз или три в год: вот так увидеть эту женщину, поболтать о том и ни о чем. Сама Нина Степановна Серёжу запомнила очень хорошо, а однажды, покопавшись в документах, узнала, что он и сирота круглая вовсе. Долго пришлось Разумовскому успокаивать женщину. Делал это он тогда немного раздраженным от такой горсти жалости в его сторону, но, порой, внутренний ребёнок отчаянно требовал жалости к себе. Всё же Серёже было приятно, что хоть кто-то искренне переживает за него. Просто признавать, что чужая помощь, даже самая мелочная ему нужна — не хотелось. — Ладно, поднимай свитер, Серёженька. «Серёженька» каждый раз хлёстким ударом кнута проходилось по ушам, вызывая лёгкое, но мгновенное раздражение. Поджав губы, Сергей послушно задрал свитер. Он поднял голову и глаза точно по сигналу расширились от осознания, что тут всё еще стоит Олег, слившийся со стеной тёмного шкафа. И он откровенно смотрит на Серёжу, точнее на его грудь. Внутри Разумовского точно взорвался вулкан. После остывшей лавы ярости последовало не ясно откуда взявшееся смущение. Наконец, карие вишни отлипли от бессовестного разглядывания грудака Серёжи и сцепились взглядами с визави. Олег быстро перевёл взгляд на стол, видимо, прикрывшись случайностью. — Вдох, Серёженька, и выдох, — вторила женщина, прикладывая стетоскоп к грудной клетке Разумовского. Серёжа послушно дышал, но взор от Волкова не отрывал. Холодный металл стетоскопа блуждал по коже, вызывая оспу мурашек. С детства Сергей любил эти моменты в больницах: спокойно дышать под тиканье настенных часов, касания холодного металла к разгоряченной коже. Всё это успокаивало, почти убаюкивало, но впервые за долгое время Серёжа до предела был напряжен и с каждым, невзначай пересеченным взглядом с Олегом, напряжение нарастало. — Хрипишь ты немножко, мальчик, но не страшно. Питьё тёплое, понял? — чиркнув что-то на листке, протараторила Нина Степановна. — А ты у нас Олежка Волков, да? Поднимай одежду. Олег молчал, лишь послушно вдыхал и выдыхал, держа одежду выше ключиц. Серёжу точно магнитом тянуло посмотреть на Олега. Внутри снова бушевала буря, словно спор нескольких людей разом был внутри. Он пересилил негодования собственных же мыслей и синий взгляд резво метнулся прямо к грудаку Олега, тогда взор Сережи точно канатом привязали к нему. Взгляда он оторвать не мог, а чувство того, что он попался на крючок, как глупая рыбешка, не отпускало. Грудь Олега была крепкой, в меру подкаченной и вздымалась вниз-вверх красиво, в размеренном темпе. Закусив губу, Серёжа едва совладал с желанием опустить взгляд ниже, но вместо этого взглянул в глаза Волкова, о чем сразу же пожалел. Тот глядел в глаза и больше взгляд не отводил, словно всё это время так и выжидал ответного зрительного контакта. Перестать глазеть в широкие, расфокусированные зеницы Олега — точно свыше сил Разумовского. Взгляд Волкова был щенячьим, преданным, простым и завораживающим одновременно. Зажмурившись, Сергей тряхнул головой, прогоняя всполохнувшие из неоткуда наглость и жадное желание так долго, непрерывно смотреть в глаза Олега. — Свободны, мальчишки. Здоровые вы, как быки! — сложив руки на бесформенной талии, Нина Степановна наигранно плюнула себе под ноги. Олег вылетел из кабинета пулей. От скорости его яростных шагов, казалось, затряслась вся Земля. Примирительно улыбнувшись Нине Степановне, Разумовский схватил свою медицинскую карту вместе с картой Волкова и юрко выскользнул из кабинета, попутно захватив свой рюкзак из-под скамьи, где сидели одноклассники. — Разумовский, а ты-то куда? — злобно отчеканила Мариванна. Вопрос учительницы быстро помог сфокусироваться. Вещей Олега не было, значит убежал. Неужели всё из-за того сладко-томного и непонятного зрительного контакта? Благо, хоть медицинская карта Олега была у него. Мысленно убедив себя в том, что он всего лишь скорее хочет вернуть её Волкову, а не скорее увидеть самого Волкова после сего недоразумения, Серёжа отмахнулся от вопроса классной руководительницы и рванул в сторону выхода. Промозглый ветер ударял в лицо и в горло. Серёжа бежал со всех ног, не зная зачем и почему. В голове он всё ещё держал оправдание, что ему всего-навсего не терпится вернуть карту Олегу. Ноги были тяжелыми, словно не гнулись вовсе, а земля, словно издеваясь над Серёжей, была ватной, не ощущалась под ногами. Доверившись интуиции, Разумовский свернул во двор, который мало отпечатался в его памяти, однако не зря. Темная макушка мелькала сквозь голые ветви низких деревьев. На куртке едва виднелась волчья морда. Сомнений не осталось — точно Волков. — Олег! — голос Серёжа старался повысить как можно громче, но тот предательски дрогнул. Серёжа прочистил горло и хотел было окликнуть Волкова ещё раз, однако, открыв рот, в полной готовности позвать Олега увереннее, тут же захлопнул его, увидев развернувшегося к нему одноклассника. Вздохнув, Серёжа решительно зашагал к Олегу, мысленно дав себе по лицу раз сто так точно. По телу пробежалась непонятная дрожь, кончики ушей, которые, к счастью, скрывались под густотой ярко-рыжих волос, всполыхнули красным. — Ты карту медицинскую, — одышка давила на лёгкие Серёжи, выбивая все способности разборчиво связывать слова, — ты карту медицинскую забыл. Серёжа, почти потерявшими поддатливость к каким-либо действиям руками, достал толстую тетрадь из рюкзака и протянул Олегу. Захотелось облить себя ледяной водой, окунуть в прорубь, чтобы сознание вернулось в помутневший разум. — Что это было? — грубо схватив свою медицинскую карту, не менее агрессивно процедил Олег, глядя куда-то в пол. У Серёжи словно трескалось сознание от абсурдности сей ситуации. Захотелось перемотать время назад и просто не смотреть в тот миг на чертового Олега и его чертов грудак. Сглотнув тяжеленный ком, что больше напоминал кирпич, Серёжа с яркой нотой раздражения шумно выдохнул через рот. — Я у тебя это хотел спросить. Что за черт это был? — Серёжа нахмурился, глаз с земли тоже поднять не решался. — Зачем ты так пялился, а потом взял и убежал? Какая-то несуразная трагикомедия, участие в которой ощущалось точно жирный позор, взвалившийся на плечи Серёжи, а может, и Олега. Повисло молчание, до тошноты громкое. Хоть и робко, но Серёжа всё же поднял взор, снова сцепился с тёмными глазами, а потом эти тёмные глаза предательски опустились на губы Серёжи, дрогнув ещё более тёмными ресницами. В спину словно швырнули огненным шаром — жар разлился по всему телу. Серёжа, сделав неуверенный шаг вперёд, ошарашенно таращился на полуопущенные веки Олега, когда понял, что он шагнул в ответ. Если бы они преодолели всего несколько сантиметров между полуоткрытыми устами брюнета и прикушенной губой Серого, тогда точно случилось бы что-то до одури сладко-горькое, как ненавистный Разумовским черный шоколад. Но внутри что-то оборвалось, как кусок усохшей земли с утёса. Внутри что-то кричало, било тревогу, и Разумовский, как ото сна пробужденный отпрянул от Олега. — Следи за своими вещами, — всё, что придумал сказать Серёжа напоследок и рванул. Рванул со всех ног, что есть силы. Голову точно в кипяток окунули, мысли то крутились около расфокусированных глаз и крепкой груди Волкова, то около целого ряда своих глупых поступков. Совесть грызла изнутри, словно карабкалась наружу, вонзая когти в плоть и мертвой хваткой хватаясь за кости. Серёже на миг показалось, что он действительно прочувствовал всю боль, которая ныла лишь в сознании. Олег, Олег, Олег. Слишком много этого злосчастного Олега за последние несколько часов жизни. И теперь, буря внутри Разумовского усиливалась, перерастая в шторм, торнадо, что-то масштабнее и разрушительнее. И это что-то, что корежило сердце, металось от мыслей неприязни к Олегу до непонятного жара внутри, при его виде и пристальном взгляде.