слабость

В крошечной комнатке Энджела в отеле горячий воздух по углам ютится и воспоминания поперёк горла встают. Хаск жмётся к нему со спины, руку задерживает где-то в районе солнечного сплетения и на свой страх и риск прикрывает глаза. Спать с открытыми глазами уже как привычка — вторая натура. В конце концов, Хаск однажды приучит себя не спать вовсе. «И вот тогда точно всё закончится» — как слабость изувеченного сознания, не надежда отнюдь. Энджел же сном заполняет свободные минуты с большой охотой — тоже своего рода слабость. На этом и сходятся. У них на двоих — мимолётные контакты тело-к-телу, стекловатой набитые головы и полтора места во всём аду, где позволено уединиться. Энджел нащупывает на себе чужие касания и сильнее кутается в одеяло. Когда Хаск сопит ему в затылок, начинает казаться почему-то, будто для них возможны и другие исходы, кроме бесконечных попыток тешить себя чувством эфемерной свободы и безопасности в руках друг друга. Под одеялом есть место только для них двоих и, может быть, пары-тройки брошенных невпопад смешков. Или отвратительного пьяного хохота, застревающего в глотке, в истерику переходящего. Не важно, в целом — для них такие мелочи имеют несущественно мало отличий. Прям как у них — несущественно мало общего. Они сходятся на общей слабости к жгучему желанию быть уверенными в завтрашнем дне, ощущении своей полной беспомощности и ненависти к паре эгоистичных ублюдков. И этого оказывается достаточно. По крайней мере, для того, чтобы быть влюблёнными до нехватки воздуха — безмолвно и невесомо. Так, чтобы точно было, за что держаться. Другим их жизни и без того переполнены. Жизнь Энджела, например, переполнена всякими мерзкими мудаками, порошком и грязными-грязными, практически физически ощутимыми где-то под кожей чужими касаниями, рассыпанными по всему телу. Он никогда не говорит об этом, но, была бы его воля, он содрал бы с себя физическую оболочку с большой охотой, лишь бы отделиться от всего этого. Да только сам понимает, что грош цена таким широким жестам в сторону искупления — каждая его клеточка пропитана грязью, собственной рвотой и чужими телесными жидкостями, и от осознания этого живот скручивает, а его содержимое держать в себе становится практически невозможно. Об этом он тоже никогда не говорит — Хаск и так знает. Хаск узнаёт об этом прямиком от его ночных кошмаров и бесконечной паутины панических атак — иногда Энджел просто не в состоянии терпеть прикосновения. Он стряхивает его с себя во сне, хватается за простыни и очень нуждается в ком-то, кто сможет снова научить его дышать. В каком-то смысле, они оба нуждаются в этом — и Хаск находит это забавным. Он о чем-то таком и мечтать не мог — просто потому что мечтание, как концепция, в принципе давно кажется ему делом гиблым. Энджел просто однажды случился удивительно-правильно со своим истерзанным сердцем, которое решил небрежно, но не без блеска вывернуть перед ним. И для Хаска тогда в один момент всё на свете стало до смешного простым и очевидным. А Энджел, кажется, только гаденько посмеивается и мешает элитное вино и дешёвый табак, надеясь или достичь состояния полной нирваны, или вывернуть себя наизнанку, лишь бы не проснуться завтра — только кажется. Хаск-то точно знает. В какой-то степени, Энджел понимает даже больше, чем он сам. И от этого не легче ни на толику. Энджел и над этим хохочет бессовестно — в конце концов, никто и не обещал, что будет легко. И Хаск, безусловно, понимает. Просто хотелось бы как-то без стоящих в горле вязким комом воспоминаний, без кругов перед глазами и гула в ушах. Хотелось бы, чтобы Энджел иногда улыбался искренне хотя бы для него, или чтобы они оба находили покой не только в руках друг друга. Чтобы Энтони, в конце концов, по имени звали. Хаск улыбается невесело, глядя в потолок — похоже, он снова начал позволять себе мечтать. Такое всегда чревато — плевать. В конце концов, у них есть ещё тысяча и одна причина не проснуться однажды. Энджел сопит ему в макушку и чуть стягивает одеяло, обнажая плечо. В конце концов, самое время для фантазий — когда это последнее, за что можешь быть осуждён. В крошечной комнатке Энджела в отеле они ни на секунду не спасаются от этого всепоглощающего липкого кошмара, проникшего уже в каждую пору, насквозь прочитавшего остатки их обугленных сердец, вывернутых из груди на потеху преисподней — просто теперь они тонут вместе, рука об руку. И от этого и правда становится чуть-чуть легче.