Настанет полярный день

В особенно холодные дни трудных зимовок у Лёшки перед глазами стояла одна и та же картина. Светил жёлтый торшер, немного разбавляя сумрак вечерней квартиры, а они с Матвеем сидели на цветастом ковре и играли в полярников. Матвей — уже тогда рослый мальчишка, на голову выше всех своих сверстников — строил убежище из стульев и табуретки. Он затаскивал туда Лёшку, показывал, как греть на костре из подушки несуществующий чай. Только вот Лёшка, глотая пустоту из пластиковой кружки, чувствовал топлёный из снега кипяток. А старший брат выключал торшер, и тогда они видели северное сияние. Конечно, скорее всего, это светили фарами проезжавшие за окном машины — но белые отсветы для них становились синими, изумрудными и ярко-розовыми. Потом они устраивались ночевать. Спали строго по очереди. Пока один спит, свернувшись в комок и зажмурив изо всех сил веки, второй бдительно стоит на страже. Лёшка приоткрывал один глаз и молча смотрел на «сторожившего» их Матвея. И постепенно грубеющий с годами профиль брата намертво отпечатался в его памяти. Они играли в полярников снова и снова, пускай со временем игра заметно менялась. На стене их общей комнаты Матвей вешал карты и плакаты с великими путешественниками. Потом его часть письменного стола похоронили под собой книги об Арктике и её исследовании. А после он поступил в институт на метеоролога — и игра прекратилась, став реальностью. И, засыпая на своей койке в общежитии на Кольской скважине, Лёшка вновь видел ту комнату, видел их смешную самодельную палатку и Матвея, который слишком серьёзно стерёг их от белых медведей. Зимовки порой выдавались тяжёлыми. Случались аварии, проблемы с добычей сырья, срывались эксперименты и закрывались действующие проекты. Кругом гулял суровый морозный ветер, и в иные дни, если сбоило отопление, спать приходилось не раздеваясь. В комбинезоне и куртке на застеленную койку. Внизу меж собой матерились бурильщики, геологи, инженеры и механики. Лёшка засыпал под бурные недовольства товарищей и готовился принимать и отправлять радиограммы весь следующий день. Матвей влюбил его в холод, влюбил его в красоту нелёгкого труда вдали от основной цивилизации и больших городов. Уронил в незрелую подростковую душу жажду открытий — а потом улетел на северный полюс, оставив Лёшку доучиваться третий курс. После прилетал, рассказывал о бесконечно-тёмных полярных ночах и нестерпимо-солнечных полярных днях. Он привозил с собой дюжины дюжин баек и вновь отращенную густую бороду. Он похлопал широкой тёплой ладонью Лёшку по плечу, когда услышал, что младший готовится ехать на Кольский полуостров. Он всю их жизнь, со школьной скамьи — с песочницы — тянул Лёшку куда-то вдаль, прочь от бытовой скуки и проторенных дорог. Тянул не нарочно. Просто Матвей был Матвеем — и жил так, как считал нужным. А Лёшка смотрел на него, как тогда, в смешной самодельной палатке, хотя бы краем глаза — и восхищался. Смотрел на спокойное, сосредоточенное обычно лицо — и видел скрытый за ним горячий огонь. И так же ненароком любил север, возможно, ещё сильнее и больше. Потому что в рассказах брата Арктика обретала немыслимо яркие краски, обретала красоту и магнетизм, которым он не мог противиться. И не хотел. Из своих двадцати восьми Лёшка шесть лет усердно работал радистом на Кольской сверхглубокой. Само название вызывало у него лёгкий трепет — что при первом прибытии сюда, к мёрзлым горам и буровым установкам, что теперь — Союз поставил мировой рекорд её глубиной. Здесь проводились исследования, подтверждались и опровергались научные гипотезы, кипела жизнь и непрерывно шла работа. Здесь на поверхность земли прорывалась тьма, которую люди пытались приручить и подчинить своим машинам. И Лёшка чувствовал — давал волю мечтам и позволял себе чувствовать — что является неотъемлемой частью каждого из этих открытий. Быть может, винтиком системы, но системы слаженной, работавшей на благо Союза, а то и всего человечества… И необходимым для этой системы винтиком. В конце концов, кто принимает все указания Центра для скважины? Кто приносит на материк вести о новых результатах — кто оглашает на всю страну, что они вновь чего-то добились? Кто в случае аварии скажет — закричит всему миру — о том, что им требуется помощь? Их радиовышка принимала множество сообщений — в том числе и с полюса. Два раза в сутки по радио передавали отчеты метеорологических наблюдений за климатом. Тогда Лёшка увеличивал громкость и усмехался себе под нос: — Давай, Матюх, жги, — и слушал глухой, всегда спокойный и размеренный голос брата. Словно в этом стандартном отчёте было спрятано некое личное послание для него. Будто Матвей не просто каждые три часа снимал показания с приборов для прогнозирования погоды. Казалось, есть в его работе что-то непостижимое и загадочное, просто никто, кроме самого Матвея и Лёшки, об этом не догадывается. Так за годом год он продолжал принимать радиограммы, отсылать их и вслушиваться в голос брата, ища спрятанные подсказки и тайны. Лёшка жил миром, скрытом в его собственной голове, и никого в этот мир пускать не стремился. Ни товарищей по работе, ни девушек, которые в его жизни не задерживались надолго. Он бывал взрывным, буйным, в каждой эмоции своему брату совершенно противоположный, срывающимся с места и в момент злобы абсолютно неуживчивым. Поэтому никого рядом с собой удержать не пытался. Они приходили — и уходили, когда легкость и харизматичность раскрывались с иной стороны. Когда становились явными легкомыслие и нервозность. Лёшка не умел держать при себе насильно — и не хотел. Поэтому снова и снова оставался один, научившись не жалеть об этом. Матвей же… Он всегда находился где-то вне, где-то не с людьми и не для людей, подписав себя на одиночество, наверное, ещё первой мыслью об Арктике. Так и получилось, что Матвей был женат на Севере, а Лёшка — на мечте. После смерти родителей их старая квартира опустела. Жить там было некому, возвращаться ни один из братьев туда не стремился. Во время своих отпусков Лёшка приезжал к брату на полюс, а Матвей после своих зимовок ехал к нему на скважину. Север не отпускал, тепло прогретых квартир отсюда казалось душным, столичные огни виделись чрезмерно яркими и рябящими, а шум городов — невыносимым. Поэтому где-то далеко, на цветастом колючем ковре остался след двух охваченных пылом мальчишек. Там пахло, как и двадцать лет назад, домом, конфетами из большой картонной коробки и постиранной одеждой. Там на потолке горело сияние.

***

В пятницу — тем Лёшке и запомнились пятницы — Матвей прилетел к нему без отпуска и не на побывку. Тон брата звучал серьёзнее обычного, отчего казался почти невесёлым и мрачным. Его пригласили на исследовательскую станцию — и здесь возможность рассказывать дальше обрывалась. Сверхсекретный объект. Впрочем, и Кольскую скважину открыли для посещения учёных из других стран не так давно — до того Лёшке не приходилось распространяться о своей работе. Геофизические данные тоже могли представлять стратегическую важность, судя по всему. Но Матвей ходил, заложив руки за спину, и говорил, что контракт уже подписал. И после молчаливых блужданий, наконец, озвучил то, зачем прилетел. Контракт подразумевал немалые выплаты сотруднику и членам его семьи — на этом моменте Лёшка закатил глаза — из-за рисков. Для здоровья. Для жизни. Матвея переводили в считанные дни, и прилетел он ради одного — обнять Лёшку до хруста костей и попрощаться. На всякий случай — и, видя непривычную собранность брата, Лёшка счёл этот всякий случай весьма реальным. Север забирал Матвея окончательно. Перед отлётом назад Матвей по устоявшемуся ритуалу подровнял отросшую бороду и провёл целую ночь с Лёшкой за прослушиванием разных частот. Как-то в детстве они собрали барахлящий радиоприемник из всего, что смогли обменять у одноклассников из металлолома. А после пытались услышать в монотонном трескучем шуме сигналы с других планет. В ту ночь Матвей прямо признался Лёшке — несмотря на вероятность одним днём потерять всё, он доволен переводом на новый объект. Это то, чего он не мог хотеть — потому что никогда не представил бы, как учёные берут его на должность — но то, о чём всю жизнь исподтишка мечтал. Работать там, где творят историю. Пускай не учёным — но тем, кто там нужен и помогает. Неотъемлемой частью одного большого целого. И Лёшка отпустил его. Обнял последний раз, почувствовал, как широкая сухая ладонь ерошит отросшие до плеч волосы — Матвей постоянно посмеивался с его «стиляжной» прически. Записал и отметил, с какой частоты будут предаваться теперь сообщения. Не скрыл раздражения от того, что брат договорился о переводе выплат ему — спустя столько лет Матвей видел в нем «меньшего», которому нужна забота. Деньги будут поступать через счет посредника, сигналы — записываться заранее и передаваться через промежуточную точку. Повышенная секретность. Новое место посреди бескрайних арктических льдов. Куда-то туда Лёшка провожал Матвея в тот раз. Провожал — и понимал, что связь их ослабнет в разы сильнее, и действительно считал, что полностью к этому готов. Новости от брата становились светом далекой звезды — пока свет достигнет Земли, звезда успеет охладеть и взорваться. И человек продолжит считать звезду настоящей, когда на деле в глубинах космоса останется только пыль. Лёшка принял это. Не сумел принять то, что сам свет от звезды однажды просто исчез.

***

Сначала промежуток между сообщениями продлился на месяц больше обычного. Потом на два. Потом вновь скважину пошатнули технические проблемы, весь штат работников встал на уши и мысли были поглощены приемом и отправкой сигналов на материк. Когда же процесс пошел своим обычным темпом, Лёшка осознал, что Матвей молчит больше полугода. Он ждал. Ждал весь долгий и полный непоколебимой тишины год — время, за которое ни одна весть от брата не дошла до Кольского полуострова. Лёшка не заговаривал об этом с коллегами, не привыкнув доверять свои мысли и ощущения кому-то кроме себя. Он, не замечая того, стал проводить время на вышке в нерабочее время. Ждал — каждый день, каждый час, но заветная частота молчала. Связаться в ответ ему было не с кем. Название станции, куда пригласили Матвея, неназванным повисло между ними. Прорывной сверхсекретный объект, который на протяжении года не может наладить связь. Полярники не пропадают просто так. Если жадная арктическая пустыня загребает их ледяными ладонями, если она перемалывает человека ледяной пастью — новость об этом летит на Большую Землю. Без вести стабильно пропадает не меньше десятка человек в год. Лёшка понимал — готовился понять — что Матвей может оказаться среди этих людей. Но тот просто исчез, растворился где-то среди холода и огромного звёздного неба. Они остались друг у друга единственными родственниками. Неужели Лёшка в глазах начальства станции не заслуживал знать, что с его братом что-то случилось? Бывает, семьям солдат не торопятся сообщать о пропаже без вести и о смерти — только у Матвея никого, кроме Лёшки, не было. И вот так, без сроков, необозначенным и будто никем в мире не замеченным, он пропал. Секретные станции, занимающиеся тайными разработками для партии, мирового правительства, внешних врагов — подчеркните нужное — для гражданского народа были легендами. Никто не знал о них ничего серьёзного и правдоподобного. Они действительно могли быть, по крайней мере, Матвей сквозь поток слов пропустил мысль, что едет работать именно с учёными. Но где искать такое место посреди Арктики? Место, которое есть — и которого совершенно нет. На форумах конспирологи рисовали такие станции во всех выдуманных ими же подробностях. Особым почётом пользовалась «Надежда» — она, что удивительно, была наименее детально описана для самой известной байки. Людей манило то, что по слухам, «Надежда» была полностью спрятана от взора лётчиков и уходила куда-то вглубь земли. Лёшка читал это, посмеивался — подземная станция в сплошном льде казалась шуткой — и читал снова. Потому что больше спрашивать ему было не у кого. Откуда появился образ «Надежды» понять было сложнее всего. Писали, что когда-то и правда существовали и даже публиковались чертежи станции подобного типа. Как невозможный сейчас, но смелый проект будущего. А после возникла легенда о подземных коридорах, где в мёрзлой земле проводятся невероятные опыты. Люди спорили даже о том, где такая станция может находиться: на Северном полюсе или Южном? Быть может, среди всего потока пользователей Лёшка был единственным, кто при всей напускной иронии читал эти обсуждения всерьёз. Наверное, потому что был среди них единственным, чей брат бесследно пропал в холоде. Месяц шёл за месяцем, а мысли о Матвее не отпускали его. Лёшка продолжал молчать, держать случившееся в себе, и мысли обретали всё большую власть. Он искал случайные частоты, как будто по ним брат мог неожиданно передать весточку. Обозначиться. Дать намёк. Он всегда искал в сообщениях брата тайну — а теперь тайной стало отсутствие нового сообщения. И Лёшка вслушивался, переключал, пытался ухватить хоть один призрачный знак. Ему некого было спросить — и в этой битве с молчанием у него было только одно оружие. Радио. Которое однажды сделало то, что должно.

***

Он ложился с ним спать. Он просыпался с ним каждое утро и нёс его с собой в новый рабочий день. Он жёг его изнутри и растравлял, распалял крепнущую в голове идею. Он звал его — и Лёшка порой не понимал, где он сам заканчивался, и где начинался он. Сигнал. Он случился всего один раз — и больше не повторился. Он лёг в руки теплой, обжигающей пальцы, распечатанной радиограммой. Он вызвал заметную в морщине меж седых бровей тревогу у начальника после Лёшкиного рапорта — и ему по весьма ясному намёку следовало остаться в мусорной корзине. Только он был обожжёнными пальцами расправлен и глубоко под Лёшкино сердце спрятан. Сигнал был. Он был — и этим лишил его сна. Сигнал прерывался. Переданные координаты остались на бумаге неполным набором чисел. Но у Лёшки в голове звучал голос — беззвучный, но сильный и твёрдый. Голос кого-то, кто пытался докричаться до Большой Земли с полюса, последнее подтвердили обрывки координат. Сигнал пришел с севера, но источник его исчез. После Лёшка не смог поймать частоту, которая всего однажды попалась ему. Он брился, заваривал кофе, снимал в конце смены с головы наушники — и слышал сказанное морзянкой: «Вызываю Большую Землю. Я — Ветер. Передаю мои координаты… Я — Ветер, приём. Приём» Лёшка заворачивался в шерстяное одеяло и долго смотрел в тёмный угол комнаты. — Кто ты, Ветер? — неслышно спрашивал он, не будя соседей, — кто ты такой? Это не мог быть Матвей — у него позывной «Шторм». Лёшка с самого начала думал, что для такого позывного брат был слишком рассудителен и флегматичен, но привык со временем. «Ветер» мог быть кем-то, кто подобно брату растворился в долгой снежной пурге. Через «Ветра» могла протянуться тонкая нить, за которую необходимо ухватиться и пойти — чтобы выйти в конце пути к Матвею. Абсурдно, совершенно между собой бессвязно и глупо, но Лёшка бил кулаком смятую подушку и снова не спал. А потом проверил координаты, подставляя на конец вероятные возможные числа, и надолго ушёл в себя. В любом из вариантов исход один. Там, куда указывал «Ветер», по официальным данным ничего не находилось. Ни станции, ни метеовышки, ни перевалочного пункта — а оказаться просто потерявшимся участником экспедиции тот не мог. Потому что тогда «Ветер» связывался бы со своим непосредственным начальством, а ещё — у полярника в походе нет с собой длинноволновой станции, способной достигнуть материка. Он звал оттуда, где была полноценная радиовышка — только вот по картам никакой радиовышки в том районе быть не могло. Одна смена заканчивалась, и за ней начиналась следующая. А Лёшка продолжал кипеть изнутри, отдаваясь всё сильнее одной-единственной идее в своей голове. Где-то там могла находиться мифическая подземная станция, проводившая невероятные исследования вдали от цивилизации. Где-то там всё ещё был Матвей, неслышимый и невидимый для остального мира. Словно разом из этого мира вычеркнутый. И где-то там, на северном полюсе, замерзал «Ветер». Тот, кто одержимому Лёшке отчего-то стал совсем близким и родным. Одним движением рычага в беспокойной голове подготовка пошла своим ходом. Тогда ещё Лёшка не представлял, сколько потребуется человеку, захотевшему отправиться в одиночестве на поиски неведомых химер. Но иначе быть уже не могло — потому что иначе не мог Лёшка, заражённый умением решаться и мечтать. Безумному человеку потребовалось пять лет, в каком-то беспробудном гипнотическом полусне перейдённые границы всего дозволенного и один самолёт.

***

Когда я лежала в стационаре после операции, и по белому потолку расползались перекривленные лица врачей, мне хотелось верить в чудо. Верить, что гибернация — вершина науки, машина времени прямо у меня в венах. Экспедиция затерялась в бескрайних снегах, а у меня под кожей — чудодейственный сон, который убережёт от смерти и позволит проснуться полной сил. Так мне казалось, когда я смотрела на подопытных крыс. Здесь, под толщей мерзлой земли, гибернация становилась проклятием. Наркотиком. Комой, когда я продолжала чувствовать каждый отрезок времени, который ещё дышу. И месяцы растворялись в темноте, пока мне снились долгие, нестерпимо яркие сны. Через год мозг вспомнил, что там, наверху — белые снега и огромное синее небо. Он вспомнил, что не всегда мои глаза видели кислотные пятна, и небо мне снилось прежнее — с облаками и чайками. Просыпаться было всё труднее. Больнее. Незачем. Мне начали сниться сны, где я всё ещё могу летать. Стеша проснулась. От инородного чужого тепла кругом ей стало душно — так душно, как не было много дней и ночей подряд. Жар пробрался под майку и ребра, кусая заходящееся в сильном биении сердце. В ушах сильно шумело, а на стене перед её лицом скакали отсветы жёлтого пламени. Кто-то растопил буржуйку — её буржуйку, и теперь молча сидел за спиной. Она ощутила его всей поверхностью кожи и застыла, из последних сил надеясь, что он не видит её. Сухие глаза моргнули, смачиваясь холодной слезой. После тяжёлого сна о ком-то, чьи мысли она из раза в раз видела в своей голове, пробуждение стало пыткой. Ей опять снился кто-то — возможно, настоящий, возможно, нет — кто лежал в стационаре и смотрел на белый потолок. Этот кто-то думал и помнил нечто такое, на что у Стеши не хватало мозга, чтобы понять. И этот кто-то знал о бесконечной снежной пустыне, синем безоблачном небе и белых росчерках-чайках. Стеша не могла знать этого. Тихо поднявшись на тонких руках, она вжалась в стену и чуть повернула голову. Человек — жёлтый и рыжий, нестерпимо тёплый и пышущий своей живой теплотой — сидел на табурете возле печи. Он сидел, опустив голову и явно не видя Стешу. Он говорил сам с собой мужским мягким голосом. — Если здесь произошла авария… Сюда должны были отправить спасательный экипаж. Была бы эвакуация. Значит, тогда он бы смог связаться со мной, по крайней мере, о его смерти мне бы тоже давно сообщили. Хах, но здесь на самом деле оказалась станция. Чертовщина какая-то, я уже ничего не понимаю… Почему она не опечатана, если здесь была авария? Почему сюда можно войти, как на заброшку, почему никакой охраны и наблюдения? Лететь сюда столько времени, чтобы просто найти развалины и полностью пустой архив. Бред, какой же все это бред, — он поднялся с места и вышел. Стеша истощенно выдохнула. Ей снились долгие, нестерпимо яркие сны — и сны эти были о людях, которых она не знала и не помнила. Теперь в её доме ходил человек — и в него поверить было труднее. Труднее, чем в кого-то из её снов, кто безумно хотел снова летать. Но человек пугал сильнее, поэтому она бесшумно подскочила на ноги и побежала. Побежала в один из беспросветных оледеневших коридоров, который должен был спрятать в надёжную тьму.