Ирландские ромашки

— Ломайте двери! Раз, два… три! Дверь в здание главпочтамта открылась с легкостью — на нее навалились по меньшей мере десять человек. Повстанцы бежали внутрь, хватали полицейских, выводили за руки местных. То было двадцать четвертое апреля тысяча девятьсот шестнадцатого года, а на улице уже вовсю стоял полдень. С самого утра Сирша следила за тем, чтобы участницы «Женского Совета» качественно выполняли свою работу — в здания, оккупированные повстанцами, уже поставлялись еда, медикаменты и оружие. Сама она, как только Сорха МакМэхон доставила ей ружье и патроны, позвала за собой двадцать девушек, и они пошли штурмовать соседние к главпочтамту здания. Остальные же распределились по всему городу, как и другие группы повстанцев. Улица О’Коннела (и даже Либерти Холл) теперь принадлежали им, повстанцам — Сирша выбросила из здания труп последнего полицейского, и женщины остались ждать, держа под контролем пять соседних к главпочтамту зданий. Все окна и двери были забаррикадированы, и Салливан, как и некоторые другие из «Женского совета», вышли на улицу с оружием наперевес. — Ни один англичанин не должен пройти, ясно?! — приказала Сирша. — Да, мэм! Колонна «Женского совета» присоединилась к братьям по оружию — «Ирландской Гражданской Армии» и «Ирландским добровольцам». Мужчины соорудили баррикады из мешков и шкафов, чтобы стрелять из-за них; еще часть повстанцев спряталась на крышах и за углами, чтобы стрелять во врагов незаметно. Но кажется, англичане и не думали подходить. Зато на улицу вышел Патрик Пирс. Солдатами командовал Джеймс Конноли, но Пирс все же был превосходным оратором… читать написанную им же Прокламацию Независимости Ирландии доверили ему. Патрик выдохнул, посмотрел на собравшихся женщин и мужчин и одухотворенно воскликнул, размахивая руками: — Ирландцы и ирландки, во имя Господа Бога и всех наших почивших предков, которые оставили ей в наследство нашу национальную идентичность, через нас Ирландия призывает своих детей к ее флагу и начинает борьбу за свободу! Все, затаив дыхание, слушали. Если бы Сирша находилась внутри здания главпочтамта, она бы знала, что уже сейчас люди записывают, копируют текст, написанный Пирсом ради их, сыновей и дочерей несчастной Ирландии. Однако самого выступления Патрика ей было вполне достаточно — она крепче схватила ружье и снова оглянулась, но врагов вокруг еще не было. — Мы объявляем право ирландцев владеть своей страной и бороться за то, чтобы Ирландия осталась свободной и независимой. Многовековая иностранная узурпация не лишает нас этого права, которое останется за нами до тех пор, пока ирландская нация прекратит свое существование. Каждое поколение ирландцев и ирландок боролось за свою независимость: шесть раз за последнии триста лет — путем вооруженного сопротивления. Здесь и сейчас, мы объявляем миру о возникновении Ирландской Республики — свободного, суверенного государства, и мы клянемся нашими жизнями и жизнями наших братьев и сестер по оружию защищать свободу, благополучие и признание нашей страны другими государствами. Сирша слушала и чувствовала, как в ее сердце вновь разгорается огонь революции. Она не дышала — жила, но вся суть ее существования была заключена в этих горячих словах. Салливан верила каждому, смотрела на Пирса, стоящего на крыльце, и глупо улыбалась. Даже если в любое мгновение Сирша могла умереть, каждую секунду она встречала счастливой. Речь Пирса вскоре окончилась, и он вскоре вошел внутрь. Сирша и еще двадцать женщин, ее подчиненных, все еще стояли в колонне «Ирландского Республиканского Братства». Выстрелов не было — в районе главпочтамта все было тихо. Интересно, как сейчас справлялась остальная часть ее движения, разбросанная по всему городу? Салливан знала, что большинство женщин сейчас расстреливали колониальную полицию у парка Стивенс Грин — как жаль, что она не могла быть там! Хотя, а почему не могла? По их первоначальной стратегии, Сирша должна была быть там, где шли боевые действия, чтобы у девушек было преимущество. Здесь, у главпочтамта, англичан и близко не было. Поэтому Салливан ненадолго оставила своих подчиненных, вошла внутрь здания и нашла Джеймса Конноли. Он сидел рядом с Пирсом; мужчины напряженно смотрели на заколоченные окна и готовились к сопротивлению со стороны англичан. Салливан подошла ближе, быстро пожала обоим руки — они, конечно, не ожидали этого, но посмотрели на нее и единогласно спросили: — В чем проблема? — Я знаю, что буду более полезной в бою. Разрешите оставить свою колонну и медсестер здесь и направиться туда, где есть хоть какое-то противостояние. Конноли подумал об этом, напряженно дыша. Пирс закурил — Сирша тут же подожгла свою сигару от его сигареты и вдохнула горький дым. Молчание, казалось, затянулось бы навечно… но Конноли кивнул и ответил ей, пожав плечами: — Идите. Но я надеюсь, что вы сможете вернуться, когда англичане подойдут близко к главпочтамту. — Они не подойдут. Мы сможем. Сирша посмотрел на Конноли и Пирса, одухотворенно улыбнулась и вдруг обняла Патрика, улыбаясь ему — за прошедшие месяцы они стали хорошими приятелями. Пирс смущенно сжал ее плечи в ответ и прошептал с ухмылкой на лице: — Иди уже. И будь аккуратнее. Как только Салливан вышла на улицу, Сорха МакМэхон передала ей просьбу от девушек, бьющих полицию в парке — ей нужно было срочно выдвигаться туда. Сирша кивнула подчиненной, взяла у нее всю взрывчатку, которая только у нее была, и побежала через весь город. Такси не ходило: весь Дублин замер, будто ожидая чего-то, а многие пути сообщения уже были отрезаны баррикадами повстанцев. Многие телефонные кабели были уже перерезаны, письма перестали ходить… Тем лучше для них! Салливан бежала, не помня себя, по пути убивая всех полицейских, которых только видела: все равно они были предателями и врагами свободной Ирландской Республики. Ее ранили в плечо, но она держалась, пока не добежала до Стивенс Грин. Там, ее девушки уже вырыли окопы, и одна из них, Констанция Маркевич, хитро улыбаясь, расстреливала полицейских. — Побереги силы, Маркевич! — шутливо подмигнула Сирша, залезая рядом с ней в окоп. — Вы, девушки, молодцы. МакМэхон уже принесла вам новости? Констанция хитренько улыбнулась в ответ и взяла пистолет покрепче — колониальная полиция и присутствующие в стране британцы уже начали атаковать. Их было очень, очень мало, но женщины храбро давали им отпор. Понедельник прошел спокойно, но во вторник, как только забрезжил рассвет, в них начали стрелять. В Кэт, сидевшую рядом с ними, попала пуля — она завизжала и упала вглубь окопа, держась за раненую лодыжку. К Кэт подбежала группа медсестер; Сирша же быстро зарядила бомбу и бросила ее в артиллериста, тут же стреляя из него из пистолета. Раздалось два громких хлопка и просто оглушающий, яркий взрыв — послышался мужской крик. — Сдохни, пидор! — Сирша радостно захлопала и поправила свою повязку на раненном еще вчера плече. — Вам здесь не рады! Англичане, будто разозленные ее фразой, начали стрелять еще активнее. Над головами женщин раздался свист пуль и снарядов, и они, разозленные, забросали артиллеристов и солдат бомбами в ответ. Салливан видела брызги крови, но они ее совсем не пугали — она, казалось, упивалась смертями англичан и тех ирландцев, которые все еще защищали колониальный режим. — Никакой пощады врагу, и это приказ, еб вашу мать! — Да, мэм! Бои продолжались весь день: на крышах соседних домов начали появляться снайперы. Среди женщин и так было слишком много жертв, еды не хватало — Сирше пришлось отдать свой обед и ужин раненым подчиненным. В пылу перестрелки Салливан при всем желанию не смогла бы залезть на крышу отеля Шелбурн, где и располагался опорный пункт англичан. В ночь со вторника на среду вся часть «Женского Совета», которую Сирша вела в бой, перешла к Хирургическому колледжу. Салливан выбила окно, женщины взяли здание, съели большую часть еды из столовой… а затем, выбив бойницы в стенах и открыв часть окон, начали стрелять в отель Шелбурн — оттуда в них стреляли в ответ. Так прошла вся среда — Сирша так и не спала все это время, а ела только два или три раза. Вдруг, она почувствовала, как проваливается далеко в глубины своего подсознания… — Мисс Салливан, мисс Салливан! Сирша резко проснулась: Сорха МакМэхон трясла ее за плечи. Салливан кивнула, взяла письмо, которое ей написал кто-то из главпочтамта, и увидела знакомый почерк. Это был Патрик Пирс, и сейчас, в утро четверга, им срочно понадобилась ее помощь. Англичане постепенно окружали их здание, и им нужен был кто-то, кто сможет быстро избавиться от большого количества людей. Сирша не смогла бы вывести всех своих подчиненных из здания колледжа. Ей это было и не нужно, но чтобы не оставлять девушек без сильного лидера, Салливан быстро подошла к Констанции Маркевич и приказала: — Останешься тут. Следи за девушками. Я сделаю все возможное, чтобы вам прислали еду и медикаменты. — Да, мэм. Надеюсь, еще встретимся? — Констанция сняла шляпу и пожала Сирше руку. — Удачи вам. — Я никогда не умру, Маркевич. И вот так, Сирша вышла из здания колледжа. Чтобы ее не схватили и не судили, она прямо на свою форму надела обычное женское платье, которое впопыхах оставил кто-то из гражданских, и побежала переулками, закрывая уши, звенящие от звуков стрельбы. Внутри — одна мысль: добежать, успеть, помочь. Салливан неслась так быстро, как только могла… впереди оказалась колонна англичан. Тут же, Сирша спряталась за угол, отошла и залезла на крышу дома по пожарной лестнице. Она перевела дыхание, оглянулась кругом… никого не было. — Фух. Салливан достала бутерброд, припасенный ей еще с понедельника, и жадно его съела, почти не жуя. Ей очень хотелось нормально позавтракать, но выбора не было — сначала ей нужно было добраться до главпочтамта. И она побежала прямо по крышам, прыгая. Плевать на боль, на кровь от содранных коленок — Сирша прыгала и спускалась, снова поднималась, чтобы в очередной раз переметнуться с крыши на другую. Англичан становилось все больше, звуков пушек — все больше. Смысла прятаться не было, и Сирша оставила чье-то розовое с цветочками платье, покрытое собственной кровью, лежать на чьем-то карнизе. Она заняла крышу жилого дома слева от главпочтамта. Снизу взрывались осколки, бились окна, горели крыши соседних зданий. Черт, кажется, им будет несладко — а может, еще нет? Если она не сдохнет прямо здесь и сейчас, она сможет помочь своим хоть чем-то. Сирша уже не могла зайти внутрь здания, но теперь, когда у нее было преимущество позиции, она могла взорвать и убить больше людей. Салливан выдернула чеку от гранаты и бросила ее в толпу англичан — затем еще одну, еще, и еще… этого явно было недостаточно, и она достала последние несколько бомб, что у нее оставались. Сирша завела одну, выждала подходящее время и тут же, так сильно, как только могла, отправила ее в полет. Взрыватель рванул, раздавшись громким треском, и приземлился прямо в артиллеристов. — Есть! — Сирша улыбнулась самой себе и зарядила вторую бомбу. Она убила, кажется, уже гораздо больше дюжины, но этого явно не хватало. У нее осталась одна, последняя бомба, но англичан не становилось меньше — прибывали все новые подкрепления. Выругавшись, Сирша стала налаживать третью бомбу (видимо, с ней что-то было не так), но в этот самый момент вдруг услышала смешок из-за спины. — И что это мы тут делаем? — Неизвестный ей британец перезарядил ружье. — Руки за голову. Сирша вздохнула и обернулась. Кажется, это был конец. Внизу не было ничего, что могло бы смягчить падение, а здание было высоким. Прямо напротив нее стоял снайпер-англичанин с заряженным ружьем, и уже был готов выпустить ей в грудь целую обойму. Но она не хотела умирать вот так, нет! Она не могла сдохнуть, зная, что снайпер, которого она видела, продолжит убивать ее людей. — Бог, если ты меня слышишь… Сирша никогда не была верующей. Всю свою жизнь, наполненную страданиями, она знала, что если бы бог существовал, он не позволил бы людям страдать так отчаянно. Кажется, она не верила и сейчас — эта неправильная молитва была лишь делом привычки. Но вдруг, взрыватель в ее бомбе начал тарахтеть. Это был конец, но зато теперь она умрет, унеся врага за собой! Салливан сжала зубы крепче, взяла бомбу, побежала на английского снайпера — тот, опешив, остался на месте. Послышался треск и звон разлетающегося стекла. Воздух вокруг перемешался с пылью и кровью, вздыбился, засиял оранжевым… Все закончилось. Сирша Салливан умерла двадцать седьмого апреля тысяча девятьсот шестнадцатого года в девять ноль-ноль. Она не чувствовала ничего — ни жара, ни боли, ни страха. Сирша ушла за секунду, так и не осознав, как же ей было хреново. Салливан не знала, сколько времени прошло с момента ее смерти, но вдруг, она почувствовала, что дышит и может видеть. Сирша открыла глаза, застланные собственной кровью, утерла лицо продырявленной осколками рукой и увидела, что солдата рядом с ней разорвало наполовину. Нет, это не могло быть возможным. Салливан знала о бомбах все, но даже обычный гражданский, даже ребенок, понял бы, что ее должно было разорвать еще сильнее. У нее не должно было быть рук. Ее грудь должна была быть разрезана поперек. Но Сирша Салливан была жива, хоть и истекала кровью… и вдруг, она увидела, как раны на ее руке затягиваются. Что это, мать его, было?! Салливан не должна была остаться в живых, а ее раны никак не должны были начать заживать так быстро. Нет, здесь явно была замешана какая-то жуткая сила. Все сходилось: с тех пор, как Джон спас ее, она чувствовала эту фиолетовую энергию, распирающую ее грудь каждый раз, как ей было больно и плохо. Сирша должна была умереть еще в Бельгии, после выстрела в живот, но каким-то чудом спаслась. Теперь ее не разорвала самая мощная бомба, которую Сирша только смогла изобрести за все свои двадцать три года жизни. Что она такое, черт возьми?! Что Джон сделал с ней?! Теперь Салливан осознала. Два раза избежать смерти могло только бессмертное, неуязвимое существо — но не человек. Настоящая, обычная женщина по имени Сирша Салливан умерла еще в августе тысяча девятьсот четырнадцатого, а не сегодня. Кем же она была?! Сирша издала душераздирающий крик и упала на плоскую крышу, чувствуя, как ее кровавые раны затягиваются. Она начала выдергивать из себя осколки — ее кожа срасталась все активнее, и у Салливан начиналась истерика. Она не дышала, не жила, она не знала, как ей существовать дальше… Все, что было у нее сейчас — это она сама. Хорошо, что никто не видел момент ее смерти — по крайней мере, вблизи. Она могла списать это на везение, на божью помощь, но внутри, Сирша знала, что уже никогда не сможет вести обычную, человеческую жизнь. Однажды, ей, все так же выглядящей на двадцать один, придется хоронить старую Йоке… затем Бруно, затем — его детей. Сирша Салливан никогда не найдет покоя ни под землей, ни на ней. Но пока она была бессмертна, пока ей было нечего терять, она спустилась вниз и побежала прямо через поле боя к колонне ирландцев — в ее лодыжку попала пуля, но Салливан даже не обратила на нее внимания. Все еще плача от боли, страха и обиды, Сирша начала стрелять в англичан. — Ты дура, блять?! Медпункт прямо в здании! — солдат рядом с ней вытолкнул ее из колонны и поволок к медсестрам. Сирша всхлипнула, но почувствовала, что силы покинули ее — она даже не могла сопротивляться. Медсестры, ее подчиненные из «Женского Совета», увидев ее, испугались и достали нить с иглой, чтобы достать пулю у нее из ноги и быстро зашить ее раны, пока она не истекла кровью. Если бы только они знали, что Салливан больше не может умереть! Но Сирша молчала, изредка шипя и плача от боли, пока девушки зашивали ее и так затягивающиеся раны. — Блять, когда эти англичане закончатся… — шикнула Сирша, смотря на колонну англичан, обстреливающую главпочтамт. Враги, к счастью, не стояли вплотную к зданию, но их уже можно было увидеть на улице и мосту О’Коннела. Сирша злобно сощурилась, тяжело дыша, и хотела снова выйти воевать, но ничего не подозревающие медсестры потащили ее внутрь. Пирс уже давно искал ее, но кажется, теперь ему нужна была замена. Лежа в комнате, отведенной под больничную палату, Сирша увидела Джеймса Конноли: он спал, его тоже ранили в ногу. Салливан тихо легла на соседнюю кровать, накрылась одеялом и заплакала в подушку, хороня всю ту жизнь, которую могла вести раньше, когда была человеком. Теперь Салливан, хоть и продолжит борьбу, не сможет состариться и умереть, и будет лишь скитаться по земле, одинокая и никому уже не нужная. В палату быстро вбежал Патрик Пирс. Он посмотрел на Сиршу, тихо выругался под нос и аккуратно, чтобы не растревожить раны, встряхнул ее за плечи. Конечно, она уже не могла драться, но скорее всего, у нее была нужная ему информация, поэтому Пирс сел рядом и, чтобы не будить Конноли, прошептал ей на ухо: — Доложить обстановку. — Много жертв. Вместо Стивенс Грин мои девочки заняли хирургический колледж. Они до сих пор там, стреляют в англичан — те в отеле Шелбурн. Сирша тут же перестала плакать и села на кровати прямо; Патрик покачал головой и уложил ее обратно, чтобы не тревожить ее раны — он ведь тоже ничего не знал. Пирс взял ее за руку, посмотрел ей в глаза и вдруг спросил: — Я слышал взрывы. Это была ты? — Да. Вот так я и поранилась. Там, на крыше, был англичанин… — Сирша прервалась, вспоминая тот миг осознания, и почувствовала, как слезы снова текут вниз по ее щекам. — Я взорвала его. Я думала, я умру, но… Патрик кивнул и молча передал ей носовой платок: у него не было времени на разговоры, а они были не настолько близки, чтобы жертвовать таким ценным ресурсом. Сирша понимала — она прошептала «спасибо», вытерла слезы и, взяв руку Пирса, поцеловала ее. Прямо как он делал это с ее ладонью каждый раз, когда они встречались. Чуть смутившись, Патрик коротко поцеловал ее в щеку и ушел, ни слова не говоря. А Сирша осталась одна, наблюдая за спящим Джеймсом Конноли, и не заметила, как провалилась в глубокий сон. Она видела старость, но не свою, а ее сына. Бруно был для нее чем-то большим, чем просто ребенком любимой девушки — если бы она родилась в другое, свободное время, Сирша бы с радостью усыновила бы его. Правда в том сне, в котором Бруно постепенно угасал и сдавался смерти, Салливан думала не об этом. Ее сын старел и бледнел, а она, все также молодая, не могла ничего с этим поделать. До этого в ее сне за окном была лишь могилка Йоке. За секунду до того, как Сирша проснулась, Бруно присоединился к своей родной матери. Салливан вскочила с кровати со слезами на глазах и увидела, что рядом с ней и Конноли теперь лежало еще больше мужчин и женщин. Вздохнув, Сирша вытерла лицо и услышала, как кто-то отдал приказ об эвакуации — главпочтамт был в огне. Через туннели, вырытые через стены соседних домов, повстанцы сбежали в новое здание: дом шестнадцать на улице Моор. Пока раненых солдат определили в другую комнату, здоровые спорили между собой о дальнейшем плане действий. То была суббота — кажется, Сирша проспала два дня. Сейчас, это, правда, уже не имело значения. — Пустите меня воевать. Я могу, правда, — попросила Салливан. Медсестра, ее же подчиненная, лишь покачала головой и сунула ей в руки тарелку старого, холодного рагу — лучше уже ничего не было. Салливан съела все, даже не обращая внимания на плохой вкус, и кивнула. Она снова легла на кровать, со скучающим видом смотря в потолок… Пока вдруг не раздалось объявление — Пирс решил капитулировать. Сирша тут же вскочила. Что?! Как?! Как это было возможным? Разве они не хотели довести эту войну до победного конца? К тому же, капитуляция означала, что каждого из них теперь посадят в тюрьму или казнят, в том числе и самого Патрика. Салливан выбежала из лазарета, чтобы найти его, но он уже выходил из здания с поднятыми руками. Нет, она не могла попасть в тюрьму, только не снова! У нее Йоке, маленький сын… Сирша должна была сбежать из города так быстро, как только могла. Окинув их новый штаб последним взглядом, Сирша выбралась через сеть тоннелей, которые ее соратники пробили через стены ранее, и остановилась посреди нее. Она залезла в чей-то дом — люди были убиты, а на полу неуклюже остался лежать английский шеврон. — Ублюдки. И Пирс ублюдок. Если бы я… Сирша выдохнула и залезла на крышу дома. Она примерно знала маршрут до своего района, поэтому убежать ей не составило труда. Но вот как выйти из города? Все пути были перекрыты, включая и реку. Но пережидать здесь? Нет, это было слишком опасно. Салливан переоделась в обычную одежду, спрятала все оружие и форму в подвале, и вышла из дома. Вдали все еще раздавались выстрелы — новости о приказе Пирса не могли разлететься сразу по всему городу. Черт побери, почему это должно было закончиться именно так?! Сирша даже и не знала, что делать. Идти до Дерри пешком заняло бы дни, а у нее не было ни сил, ни припасов, ни возможности… Но, раз уж теперь она была бессмертна, зачем себя жалеть? Салливан вернулась внутрь, наспех приготовила бутерброды из того, что осталось, и тут, кое-что поняла. Йоке и Бруно ведь правда состарятся и умрут на ее глазах. Сейчас, в ее новой реальности, не было места семье. Ван дер Люссе заслуживала кого-то лучше, чем она, кого-то, кто мог нянчить с ней внуков и жаловаться на боли в спине, когда придет время. Даже до этого, Йоке, кажется, не хотела видеть ее такой, какой она была. Ей никогда не нравилось, чем занимается Сирша… Поэтому Салливан, надев форму снова, решила дать Йоке шанс на лучшую жизнь. Плевать на приказ — она пойдет и убьет еще пару-тройку англичан, чтобы, возможно, спасти хоть одну из своих девочек, все еще сидевших в хирургической академии. Салливан прибыла на место, не обращая внимания на взрывы и англичан на пути. Она забежала внутрь академии, созвала голодных женщин, дала им еды… Новеньких, у которых был нервный срыв, Сирша, хоть и быстро, накрыла своими объятиями, а потом, поделилась новостями со всеми, кто слушал ее: — Пирс сказал капитулировать. У нас есть единственный шанс сбежать, пока не поздно. Я знаю, что это не в наших правилах, но это лучше, чем быть изнасилованными или убитыми за решеткой черт знает где. Расстроенные девушки закрыли окна и прекратили стрельбу. Все подошли к Сирше, чтобы выслушать ее, и часть из них согласилась бежать вместе с ней. Многие, правда, отказались и захотели продолжить бороться. — Я понимаю, это кажется трусостью, но тюрьма — это ужасное место. Прошу вас, подумайте о том, что вам дорого, и бегите. Многие девушки все равно отказались — у Сирши даже не было четкого плана побега. Она действительно выглядела глупо и чувствовала, что девушки ее осуждают. Наверное, они имели на это право: всего полчаса назад она ненавидела Пирса за то же самое. Она просто не могла здесь остаться. Если бы Сиршу поймали и расстреляли, она бы воскресла вновь, и тогда англичане бы наверняка сдали ее на опыты или использовали ее органы. Если бы ее посадили на пожизненное, ей бы пришлось провести целую вечность в тюрьме. Когда-нибудь она вернется вновь. А сейчас, извинившись перед женщинами и сдав полномочия в пользу Констанции Маркевич, Сирша Салливан отправилась на поиски пути побега из Дублина.