Встретимся в твоих снах

— Хаджиме, прости меня. Он снова просит прощения. В телефонную трубку. А голос опечаленный и такой глухой. Тише, чем я его помню на деле. — Пожалуйста, подожди меня. Я сейчас приду. Я мечусь по дворам, перебегая каждую парковку. Ищу его дом, но всё никак не нахожу, хотя наизусть знаю каждую улочку. Почти задыхаюсь, но продолжаю бежать, подавляя поглощающую всего меня панику. Эти шестнадцатиэтажки кажутся бесконечными. Это же мой район, но я совсем его не знаю. Почему? Почему так происходит? — Ты будешь скучать по мне? Он, полностью игнорируя мои слова, продолжает говорить, но с насмешкой в голосе, хотя нихуя это не смешно и даже жутко. Зачем ты опять ведешь себя так? — Прошу тебя, послушай. Я бегу к тебе. Я почти на месте. Подожди меня. Ты слышишь? Не бросай меня, Нагито. Ну пожалуйста.. Я ускоряю шаг, но так и не могу приблизиться хотя бы на жалкие пару метров. Я всегда не там. Всегда не вовремя. Я успеваю добежать до его подъезда и вижу его улыбающуюся рожу на балконе. Он машет мне рукой, глядя на меня сверху вниз, и в конечном счете отвечает мне. — О чем ты? Мы ведь видимся каждую ночь. И я просыпаюсь. Даже без будильника. Теперь он мне не нужен. Всё как обычно. Холодный пот. Дрожащие конечности. Отдышка и колотящееся сердце. Странность всего этого — мое безжизненное лицо, которое я вижу единственный раз за день, стоя в ванной, пока чищу зубы. Первые несколько недель, что мне снится эта хуйня, я боялся, что мое сердце выскочит из груди, но сейчас это просто раздражающее привычное чувство. Каждое утро я жду, когда оно прекратится. Со временем действительно проходит, но яркое чувство отвращения не покидает меня с тех пор никогда. Ни на секунду. Но то, что я вижу во сне, не совсем похоже на то, что было на самом деле. Наверное, примерно таким мне хотелось бы видеть то время. Конец июня. Жара. Все экзамены сданы. Жду результатов. Я возвращаюсь домой из продуктового магазина. Матушка попросила купить молока, хлеба и сметаны. Как обычно, в общем-то. Нагито звонит мне посреди буднего дня. Мы не виделись с ним несколько дней. Он говорил, что уезжает повидаться с двоюродными сестрами, хотя, кажется, ему никогда не было до них большого дела. Я беру трубку без задней мысли, медленно двигаясь домой с легким пакетом в другой руке. Настолько пекло, что даже просто разговаривать ужасно лень. Зря даже кепку не взял. Солнечный удар — штука страшная. — Алло. У тебя что-то срочное? У меня нет настроения вести беседы о всякой ерунде. Не то чтобы я был сильно занят, но.. Как-то не до него тогда мне было. Вот и всё. К тому же, он действительно частенько просто доставал меня неловкими пустяковыми разговорами, которые почти всегда меня раздражали. — Хаджиме, прости меня. Я слышу, как он улыбается. Причем так печально. В привычном для Комаэды тоне, но не придал этому никакого значения тогда. Были бы на то причины. — Не понимаю, о чем ты. Что ты натворил? Только такие мысли посетили в тот момент мою голову. Он часто бедокурил, когда мы учились в школе, и разгребать всю эту хуйню приходилось мне. Благо школа кончилась. Мы должны были поступать в разные университеты. Мне бы больше не приходилось извиняться за его чудное поведение, хотя, признаться, было даже немного жалко. Пусть он такой надоедливый, но зато с ним действительно было весело. — А ты будешь скучать по мне? Он, совершенно игнорируя мои вопросы, продолжает говорить сам с собой, чем еще больше раздражает меня. Он всегда таким был, но чтобы звонить и игнорировать? Слишком странно даже для Нагито. — Что ты несешь, Комаэда? Ты вообще меня слышишь? Мои вопросы вполне логичны. — Встретимся в твоих снах. Трубку он так и не сбросил, но перестал отвечать, одаривая меня на конце леденящим хриплым смешком. В динамике остался только свободно гуляющий теплый летний ветер. Я звал его, но через полминуты, раздраженный поведением Комаэды, сбросил трубку, а через несколько часов вся в слезах меня дозвонилась тетя и попросила подойти к его дому. Она не говорила со мной прямо, а я до последнего отказывался верить в то, что происходит в это самое время. На сыром от вчерашнего дождя асфальте лицом вниз лежит мертвое тело Комаэды Нагито. Множественные гематомы и ссадины от удара о твердую поверхность. Не меньшее количество крови. Полиция и скорая помощь. Простые зеваки собираются вокруг и тут же разгоняются сотрудниками государственных органов. Ревущая навзрыд взрослая женщина с лицом, полным дикого ужаса. Высокий мужчина, что с серьезным сочувствием обнимает ее одной рукой за плечо. Он покончил жизнь самоубийством. Я не помню, что было дальше. Почти. Помню, что приходил перед похоронами. Сидел с тетей Нагито, ее мужем и детьми в его квартире. Эта женщина вместе с дочерьми ревела у гроба. Грубый на вид мужчина всё время стоял камнем в дверном проеме не очень большой комнаты. Вся квартира пропиталась жутью и гнилой болью, скорбью, хотя я точно знаю, что эти люди не были так уж ему близки. Просто.. Были вынуждены растить почти чужого им ребенка. Лишний рот. Непрошенный груз, да и человек он сложный. Отношения по необходимости. Встречи раз в пару месяцев чисто из соображений вежливости. Но она всё равно плачет. И плачет так громко, что уже я начинаю ловить дикую панику. Больно и страшно смотреть на тело Нагито в гробу. Его руки сложены на груди. Сухие губы чуть приоткрыты. Верхняя разбита. Мягкие седые распущенные волосы почти сливаются с шелковой тканью гроба. Сложно осознавать, что он больше никогда своих глаз не откроет. Что я запомню его именно таким — с сильно поколоченным на одной стороне лицом, с несвойственным ему умиротворением. Стало настолько тошнотворно и жутко, что я вскоре ушел, даже можно сказать сбежал, и еще долго скитался по улицам в надежде, что всю эту грязь и отвращение унесет с меня встречным ветром, но этого, конечно же, не произошло, а жаль. Перед моим уходом тетя передала мне связку ключей от квартиры Комаэды. Тот самый брелочек с белой собачкой, что я дарил ему когда-то еще в классе девятом, так и остался болтаться на ключах. В тот же день я бросил их в комод и больше никогда не открывал этот ящик. Теперь он вызывает не лучшие чувства. На похороны я не пришел, хотя его тетя звала меня. Говорила, что для него это должно быть очень важно, но я так и не решился появиться там. Я жалкий трус, а вы лицемерные уебища, но теперь уже ничего не исправить. И на поминках я не объявился. Ни на одних. На них меня тоже звали.ю, но без энтузиазма. Наверное, потеряли ко мне всякую надежду. И каждый день как предыдущий. Каждый день рутинный. Я просыпаюсь уставшим в холодном поту и ненавижу каждое утро так же сильно, как ненавижу себя. Несколько минут сижу и замыленно смотрю в глухую стену напротив, будто жду, что она мне что-то скажет, но это очередной бред. Сильнее ненавижу всё то, чем мне приходится заниматься ради того, чтобы просто не думать. Я встаю, смотрю на вновь трясущиеся ладони. Ухожу в ванную, презираю свое выражение лица, когда замечаю его в заплеванном зеркале. Мерзость. Волосы отросли. Сильно. В парикмахерской не был с тех самых пор, а самого себя подстригать как-то.. Надоело в общем-то. Какой вообще в этом смысл, если из квартиры я выхожу дай бог два раза за всю неделю? Никакого. Я чищу зубы, умываюсь ледяной водой, но она не приносит мне никаких ощущений и не бодрит ни на чуть-чуть. Уже достаточно давно. Ну и наплевать. Если бы меня заботили подобные вещи, не было бы повода жалеть самого себя. С того самого дня я перестал завтракать. К тому же снова так тепло, что даже голова кружится. Или она кружится от такого поганого образа жизни? Не знаю. Даже думать об этом не хочу. Плевать, что носить. Что осталось чистым? Пара футболок и единственные брюки. Два месяца назад часть вещей благополучно сгнила в стиральной машине. Я забыл о них, а когда вспомнил, их пришлось выбросить. Единственное, зачем я выхожу сегодня из дома, — это злоебучая сессия с психотерапевтом. Я не сам в это влез. Когда еще мог изредка общаться с друзьями, Чиаки настояла на том, чтобы я обратился за помощью. Мол, так жить нельзя. Изначально я занимался с психологом, но очень быстро меня направили к психиатру, а уже он конкретно выставил мне диагноз. Посттравматическое стрессовое расстройство — это тяжелое психическое состояние, возникающее после пережитого или увиденного травмирующего события: угрозы жизни, насилия, катастрофы, военных действий. Оно нарушает работу психики, вызывая навязчивые воспоминания, избегание триггеров и постоянное чувство повышенной угрозы. Я не знаю, хороший ли он специалист, но чем чаще я к нему хожу, тем больше мне кажется, что это бессмысленно. Конечно, он ждет, что я буду принимать лекарства, ссылаясь на ухудшение моего состояния и стремительно развивающийся депрессивный синдром. Каждый раз я отказываюсь от медикаментозного лечения, потому что на антидепрессантах это буду уже не я. Не мои эмоции и чувства. Как бы жалко это ни звучало, но потерять последний кусок от собственной души слишком страшно. Каждый четверг. Сегодня именно он. Я захожу в кабинет точно по обговоренному времени с заведомым чувством отвращения и нежеланием говорить с этим пугающим мужчиной. Зачем я продолжаю ходить сюда? — Присаживайтесь, Хаджиме. Я смотрю — вы снова пришли. Это радует, даже если внутри всё сопротивляется. Как спалось на этой неделе? Без подробностей, просто общая картина. Он улыбается легко и даже немного приторно. Все психиатры по-своему психи. — Как обычно. Тот же сон, холодный пот и тревога. Я сажусь в кресло и жму плечами. Он задает мне этот вопрос каждую неделю на протяжении нескольких месяцев, что я сюда хожу. Ничего не меняется. — Чётко, как по расписанию. Опишите мне «холодный пот» — это когда просыпаетесь от того, что сердце колотится, или просто липкое ощущение, и вы уже знаете, чем всё закончилось, даже не открывая глаз? Он заглядывает в свой блокнот, а потом и на меня, даже в этот раз оценивая мой внешний вид и поведение. — Просыпаюсь в страхе, и сердце колотит ужасно. — Значит, тело всё еще реагирует так, будто это случилось только что. А разум — вы говорите, во сне пытаетесь догнать. Удавалось ли хоть на шаг приблизиться за последние визиты? Или дистанция застыла? — Всё то же самое. Я отрицательно качаю головой. Каждый раз один и тот же сон. Только говорить я пытаюсь разные вещи, но смысл их почти не меняется. Пытаюсь бежать быстрее, другими путями, даже трубку первым бросить пытался, но итог один и тот же: я просыпаюсь от кошмара, в котором кошмаром является язвительное лицо моего друга на балконе шестнадцатиэтажки. — Вы не приближаетесь, но и не отстаете. Словно застряли в одном и том же шаге. Скажите, Хаджиме — если представить, что вы действительно догоните его во сне… чего вы боитесь больше: что он исчезнет снова или что спустится и заговорит? Его провокационные вопросы потихоньку начинают меня раздражать. Я устал настолько, что отвечать ему так тяжело. Голова отказывается размышлять, думать. Хочется, чтобы кто-то дал мне бланк с правильными ответами. Прямо как в школе. Списать и забыть. Больше никогда не вспоминать. — Что исчезнет... Я откидываюсь в кресле и закрываю глаза. Они так болят. Почти всегда. Я до одури хочу спать, но не могу. Просто не могу. Не хватало еще бессонницы. — Понимаю. Тогда сон становится не просто повторением трагедии — он единственное место, где он еще существует в движении. Даже если вы не можете его спасти, вы хотя бы бежите за ним. А что вы чувствуете, когда просыпаетесь и понимаете, что он исчез — не во сне, а в реальности? Эта мысль приходит сразу или только спустя минуты? Я не слушаю его. Не хочу. Не могу. — Я не думаю об этом. Не верю. Вот и всё. — Не верите — значит, часть вас до сих пор ждет, что он напишет или позвонит. Или что вы проснетесь в том утре, до звонка. Хаджиме, а на поминках у тети — вы видели его вещи? Или фотографию в рамке? Что вы тогда почувствовали — или тоже «ничего»? Я не хочу слышать это. Он говорит ужасные грубые вещи. Заставляет меня переживать. Заставляет вспоминать. Мне плохо. Мне так плохо. Мне страшно. Я не хочу сидеть здесь. Не хочу отвечать ему. — Я не могу вспомнить. Мне стало настолько тяжело и тошно, что я пробыл там недолго. Почти сразу ушел домой и больше не связывался с ней и ее семьей. Я закрываю лицо руками и кусаю губы, будто прячась от тех слов, что он вдалбливает в мою голову. — Вы сбежали. Не от тети — от подтверждения. Потому что пока вы не смотрите на вещи, не держите в руках предмет, можно держаться за мысль, что его просто нет рядом, а не нет вообще. А после этого сна — у вас есть что-то, что помогает успокоить сердцебиение? Или вы просто лежите до будильника, заново переживая тот момент на балконе? — Я встаю и умываюсь, потом просто живу дальше. Я не понимаю, хорошо мне или плохо. Я просто.. существую. — «Просто существую» — это очень честное описание. Без боли, но и без тепла. Мужчина с тяжестью вздыхает и поправляет очки на носу. — Вы не принимаете таблетки, но ходите сюда. Скажите, Хаджиме — зачем вы приходите, если внутри нет запроса на изменения? Это для себя или для кого-то, кто попросил? Он явно злится на меня. Даже человеку, которому платят за выслушивание чужих страданий, надоело заниматься со мной и видеть, как я разрушаю себя с каждым днем всё больше. Немедикаментозная терапия не идет мне на пользу. Только бьет по и так пустующему кошельку. — Я не знаю. — Хорошо. «Не знаю» — это тоже ответ. Тогда давайте на следующей встрече просто поговорим о том, что вы смотрели или слушали за неделю. Без снов, без него. Согласны? А таблетки пока отложим — я не буду настаивать. Но если усталость от этих пробуждений станет невыносимой — вы знаете, где меня найти. До четверга, Хаджиме. И пожалуйста — если после сна снова забьется сердце, сядьте на край постели и назовите три предмета, которые видите. Не гонитесь за ним. Оставайтесь в своей комнате. — Хорошо, спасибо. Я вас понял. Я встаю и ухожу вон за дверь, но останавливаюсь на несколько секунд, потому что он продолжает говорить. — Спасибо, что сказали «понял», а не «постараюсь». Это честнее. Дверь за собой прикройте, пожалуйста. Его слова больше не имеют смысла. Я еще месяц назад перестал его слушать. Походы к врачу давно стали обычной рутиной, которую я тоже делаю без удовольствия. Я выхожу на свежий воздух, но моментально останавливаюсь. Чего я сейчас хочу? Я не знаю. Запланированная сессия накрылась, а значит, что у меня есть полтора часа жизни без планов. Хотя и их у меня давным-давно нет. Я замечаю подъезжающий автобус и без раздумий прыгаю в него, а после сажусь у окна по теневую сторону. Десять утра четверга. Транспорт почти пустой, как и дороги. Я не знаю, куда конкретно едет это чудо. Кажется, почти до поселка. Если так и есть, я могу выйти и интереса ради пройтись по тем местам, где еще не был. Не вечно же мне киснуть. Я вышел через полчаса на конечной и не спеша побрел вниз от остановки до частных домов, гаражей и огородов, пиная камни по дороге. В пути, пока я еще ехал сюда, начало тошнить. Хотя нет. Меня тошнило еще на приеме у психотерапевта. Этот мужчина раздражает меня с каждой встречей всё больше. Я не вернусь к нему снова. Наверное, в этом нет никакого смысла, когда он ждет от меня, что я всё же начну принимать лекарства. Даже смешно, как несколько раз он аккуратно пытался упечь меня в психиатрическую клинику. Мне там не место. Посттравматическое стрессовое расстройство — одно из самых излечимых психических заболеваний, но.. Наверное, дело в том, что я сам, кажется, не очень-то и хочу лечиться. Почему? Мне не охота об этом думать. Как будто.. Наплевать. Я жалкий трус, который не способен взглянуть правде в лицо. Хаджиме, ты настоящее уебище. Зачем я вообще продолжаю жить? Кому и что я пытаюсь доказать своим бесполезным существованием? Я отвратителен. Я просто придурок. Между своими размышлениями я дошел до пруда, где уселся на доски. Кто-то смастерил здесь небольшой деревянный подмост. Я свесил ноги и вдохнул гадкий запах мха и прочей дряни, вслушиваясь в незамысловатые разговоры лягушек и вглядываясь в крупненьких стрекоз. Мутная вода кишит всякой живностью. Очень быстро подошву достигла прохладная вода, так что я, располагаясь у самого края, скрестил ноги. Тот, кого я так ругаю, на самом деле говорит дельные вещи. Как бы грубы и бестактны ни были его слова, разве он не прав? Еще как прав. Он всегда был прав. Абсолютно всегда. Он пытался помочь, быть лояльным, но я каждый раз возвращался к нему, отказываясь от всех рекомендаций. Какой в этом вообще смысл? Я только жалуюсь. Я настолько жалок, что продолжаю жить и цепляться за то, что у меня осталось, — те жалкие и неловкие воспоминания, которые вызывают во мне бесконечную тревогу и страх. Руки трясутся. В ушах звенит. Нет. Я не могу упасть в обморок. Не сейчас. Я же есть на самом деле. Мне не может быть настолько плохо. Я ведь живу. Я существую. Я настоящий. Мир настоящий. Я должен что-то делать, но что? Как я должен распоряжаться своей никчемной жизнью? Имеет ли смысл существовать и дальше? Но если я убью себя, не будет ли это эгоистичным и еще более слабым поступком? Самоубийство теперь для меня табу. Даже думать об этом мерзко. Я никуда не поступил. Мечты об университете и высшем образовании по желаемой специальности так и остались просто мечтами. У меня хорошие баллы за экзамены. Я намеренно не стал никуда подавать документы. Я в принципе с той поры не похож на человека, который способен получать образование. В конце концов, я бы тупо отчислился еще в середине первого курса, и плакала моя карьера. А так.. Ну, так тоже сойдет. Куда уж деваться? Комаэда тоже, кажется, питал хоть какие-то надежды от самого себя. По крайней мере, мне так всегда казалось. Он таскался со мной на некоторые дополнительные, пусть даже всегда с гордо поднятой головой и самоуверенным лицом рассказывал мне, что сдаст лучше меня и без всякой подготовки. И хотя я всегда ругался на него и слал куда подальше, в глубине души понимал, что его слова — не просто глупое хвастовство. Он правда очень смышленый парень. Покойная бабушка оставила мне квартиру. Я начал жить один. С родителями не общаюсь. Не помню, с каких пор и сколько. Не считал. Они наверняка сильно злятся на меня. Считают, что я гроблю свое будущее по пустякам. Много звонили сперва, даже домой приходили, мама плакала, но я так и не вышел на контакт, а потом кинул телефон на беззвучный режим. Не хочу больше ничего знать. Куда там до этого? Я не знаю дней недели. О четверге мне говорит противный звук из телефона по утрам. Единственный день, когда я ставлю будильник. Времена года сменяются по календарю, но я их различаю лишь по температуре на улице и количеству зелени под ногами. Иначе я никуда почти и не смотрю. Не имеет смысла. Одежда на мне меняется подобно тому, жарко мне сегодня или холодно, хотя временами в жар кидает даже в холоде, и точно так же холодно мне может быть на жаре. У меня проблемы с терморегуляцией? Я не знаю, который час. Время определять сложнее. Но сейчас около двенадцати часов дня, потому что сессия у меня всегда в десять утра, короткая беседа о хуйне, почти часовая поездка на автобусе — и вот мы здесь. В остальное время я ложусь и просыпаюсь как придется. Иногда родители отправляют мне немного денег. Думают, что я вообще не могу себя обеспечить. Так-то оно так. Всё, что осталось от моей более-менее нормальной человеческой жизни, — мелкая работа на фрилансе. Нужно же иногда что-то есть, оплачивать коммунальные услуги и интернет, благодаря которому я могу немного зарабатывать. Моя жизнь действительно жалкая. Я не общаюсь и с друзьями, которые до последнего пытались отвлечь меня и держать на плаву. Не общаюсь вообще не с кем. Особенно с теми, кто помнит Нагито, знает и даже немного любит. Я к чертям удалил номер телефона его тети. Не хочу никакого общения и нытья с ее стороны. Мне плевать на людей, которые не заботились о нем должным образом. Она пыталась связываться со мной. Звала ведь и на похороны, и на поминки, на которые я не явился. Звонила просто поговорить и поддержать друг друга, как будто ей хотя бы раз было дело до собственного племянника. Лицемерная сволочь. Вы все такие. Никто ничего не замечал. Придурки. Как можно было довести до такого? Комаэда Нагито.. Я не уверен, что мы были достаточно близки. Был ли я хорошим другом для тебя? Наверное, нет, раз уж это произошло. Раз уж я не был тем, с кем ты мог поделиться причиной своего поступка. Я глуп и слеп. Точно так же, как и все те, кого я ругаю. Так и чем же я лучше других? Почему я всё еще здесь? Почему продолжаю ныть? Зачем? Кому и что я пытаюсь доказать своим поведением? Я не знаю. Я не относился к тебе лучше тех, на кого сейчас злюсь и кого ругаю. Не замечал твоих намеков, игнорировал твое нелепое поведение, за которым скрывались явные нарушения. Я не обращал внимания на внешние признаки очевидных проблем: болезненный вид, постоянный тремор, неопрятность, бледные конечности, синяки под глазами, отсутствие аппетита и пугающие фразы в разговоре. Тогда я даже не хотел вдумываться в смысл того, что ты мне говорил. Решил, что ты просто больной придурок и несешь очередной бесполезный бред. Я просто идиот. Я не замечал, как ты смотришь на меня, как хватаешься. Злился на забывчивость. Не обращал внимания, когда ты не появлялся в школе. Игнорировал рассеянность и ругал за излишний драматизм. Всё это можно было предотвратить, только если бы я тогда понял, что происходит на самом деле, но я был так занят учебой и встречами с другими друзьями, что спустил всё на самотек. И даже тогда, в последний раз, ты ведь ждал, что я пойму и отвечу. Попрошу прощения за то, каким всё это время был идиотом, догоню и крепко-крепко обниму. Буду умолять не уходить и навсегда останусь рядом, лишь бы ты снова улыбался мне самой беззаботной улыбкой. Мне одному. Никто не умеет улыбаться так же, как Комаэда. Так пугающе и одновременно завораживающе. Он такой один. Самый поехавший и раздражающий, но такой родной. Прости меня, Нагито. Я проебался. Снова. Я обнимаю себя руками. Конечности дрожат. В горле такой ком, что уже просто невыносимо. Тошнота нарастает с каждой минутой. Мне так одиноко, что это чувство отражается на мне физической болью. Пальцами я сжимаю кожу на плечах через старую, но чистую футболку, но даже так оставляю красные следы и ссадины. Мне больно. Ужасно больно. Уже давно больно, но я это заслужил. Это всё моя вина. Я виноват в том, что это случилось. Я виноват в том, что не заметил того, что крутилось у меня перед глазами. Виноват в том, что не смог быть ему хорошим другом. Виноват в том, что не стал слушать. Виноват в том, что не был достаточно серьезен. Я во всем виноват. Это моя вина. Мои страдания — это плата за бездействие. Я это заслужил. Всё, что со мной происходит, — не просто так. Я должен нести наказание. Ну зачем ты вот так ушел? Зачем бросил совсем одного? Глупо даже предполагать, что ты не выдержал нагрузки из-за экзаменов. Это же странно. Мы оба всё сдали. Свои результаты я знаю, а о твоих могу только догадываться. Ты бросил меня. Оставил. Я никогда не был один, но без тебя мир больше не кажется чем-то стоящим моего внимания. Ты подарил мне столько красок и показал, что заниматься неинтересными вещами бывает весело, стоит только перевернуть это в свою пользу. Стоит только научиться видеть красоту там, где другие разглядеть не могут. Даже если ты не принят другими людьми в обществе, всегда можно научиться развлекать себя самостоятельно. Я вспоминаю твое лицо каждый божий день. Помню мимику и голос. Эти белые волосы, которые закручивались в милые локоны по велению расчески. Все твои дурацкие прически помню. Помню улыбку. Помню серые печальные глаза. Помню до ужаса худые и холодные ладони, которыми ты обнимал меня. Помню пальцы, которыми ты тыкал мне в лицо на занятиях от скуки. Помню рассеянность и неуклюжесть. Помню провалы в памяти и странные философские мысли. Помню, как ты приставал ко мне в первый и в последний раз. Помню, как злил меня, а потом смеялся. Помню все твои намеки на душевные терзания, прикрытые глупыми шутками. Помню все наши ночные переписки, которые перечитываю время от времени. Помню наши первые совместные праздники. Помню первые пробники вместе, подготовительные занятия и просмотр низкосортного дерьма в интернете вместо вебинаров. Помню все наши прогулки. Помню твои дурацкие анекдоты и подколы. Помню странные намеки и предложения. Помню, как ты смотрел на меня. Совсем не так, как смотришь на других. Иначе. Более чувственными яркими глазками. Как я этого достоин, вовсе не был. Я знаю всё, но, вспоминая, понимаю, что начинаю бояться. Я боюсь забыть, но каждое воспоминание заставляет меня чувствовать себя еще хуже. В моем сознании ты всё еще рядом. Мы вместе. Я не остался один. Но только там. А здесь.. Не важно. Я не могу поверить. Я никогда не поверю, что тебя нет. Нагито вернется. Обязательно вернется. Мы снова вместе посмеемся над тем, как он вчера пытался самостоятельно готовить что-то помимо пережаренных яиц. Я обязательно наругаю его, а потом отвешу щелбан за отсутствие хоть каких-то кулинарных навыков, а он снова состроит хмурую мордашку и полезет обниматься. Попросит пожалеть его и больше никогда не ругать. Я сжалюсь над ним, поворчу, но обниму его в ответ с той же силой, а он улыбнется мне. Искренне, подобно летнему солнцу. И за эту улыбку я буду готов отдать всё на свете. Лишь бы улыбался он так всегда. Мне одному. Так сильно колотится сердце. Я ловлю панику, до крови кусая бледные губы. Перед глазами всё плывет. Я перестаю слышать звуки вокруг. Слышу только собственное больное сердце и пронзительный звон в ушах. Меня трясет. Тяжело дышать. Всё рябит и темнеет. Мне страшно. Впервые реально страшно, но я не смогу себе помочь. Что это? Что опять со мной происходит? Я.. что будет дальше? Я пытаюсь разглядеть свои ноги. Рвано дышу ртом, отчаянно хватая теплый летний воздух. Тошнота усиливается. Чувствую легкий запах резины. Это не успокаивает. Почему никто не объяснял мне, как помочь себе самостоятельно? Что, всё так и закончится? Я настолько жалок? Я помру здесь совсем один? Запятнаю такое прекрасное место? Прошу, не бросай меня, Нагито. Я не хочу быть один. Это чистой воды эгоизм — бояться одиночества и в принципе считать себя одиноким, когда у меня, вообще-то, есть друзья, но я не хочу их видеть. Никого из них. Примут меня они даже такого или нет — не важно. Мне плевать. Я хочу, чтобы ты снова был рядом. Не покидай меня. Не уходи. Вернись, прошу тебя. Ты же знаешь, во что я превратился и чем теперь живу. Неужели этого ты хотел? Неужели ты желаешь мне именно такой жизни? Неужели ты всегда думал о том, чтобы превратить мое существование в ад? Я ненавижу себя. Тебя ненавижу за твои, вновь, плохие решения. Мне плохо. Мне до ужаса плохо. Это ты виноват. Мы виноваты в равной степени. Почему теперь страдают оба? Я боюсь забыть, но и вспоминать боюсь тоже. Больше всего на свете. Ты так хотел этого, но я больше не могу видеть тебя во сне. Сны путаются с реальностью. Иногда я вижу галлюцинации. Ненавижу их и боюсь, а когда избавляюсь, страдаю от того, что больше тебя не вижу. В моих фантазиях и бреду ты не настоящий. Настоящий ты где-то обязательно есть. Живой и такой же надоедливый. Мне больно. До ужаса обидно. Страшно. Страшно думать. Страшно жить. Я не хочу так жить. Не хочу мучиться. Жить не хочу. Не буду. Не хочу существовать в мире, где ты бросил меня, не объяснив причины. Тогда я могу больше не бороться с тем, что поглощает меня с каждой секундой. Какой вообще смысл в том, что я делаю? Я расслабляюсь и опускаю руки, хотя получается с трудом. Чувство тошноты достигло горла. Я больше не контролирую это. Меня вырвало. В последний раз мне было страшно, а теперь уже нет. Я вытираю подступившие от такого неприятного действия слезы и в бессилии откидываюсь назад, всем телом касаясь сырых досок. На несколько секунд стало хорошо, а через минуту просто наплевать на всё со мной происходящее. Хотя я всё еще слышу, как сильно стучит мое сердце. Я еле-еле поднимаю руки, которые трясет с такой силой, что даже.. Смешно? Мне действительно смешно? Я больше ничего не чувствую, кроме пульсирующей боли и мерзкого привкуса во рту. Рвоты всегда боялся больше всего на свете. Небо.. Пушистые облака так низко. Они плывут по синеве. Спокойно, медленно. Я начал улавливать тихое пение птиц, а еще какая-то букашка на руку села. Забавно. Как жаль, что мы не видим этого вместе. На самом деле в мире столько прекрасного может быть. Такого же красивого и завораживающего. Зачем люди путешествуют, ходят на природу и проводят время за тем, что наблюдают за звездами или животными? Почему фотографируют цветы? Зачем рисуют и сочиняют песни? Потому что они живы и хотят любить то, что каждый день видят перед собой. Делятся чувствами с теми, кто разделяет их мысли. А я.. Я так зациклился на одном, что перестал обращать внимание на всё, кроме собственной боли. А Нагито.. Если бы здесь был Нагито, я бы не услышал ничего, кроме философского бреда, тяжелого для моего восприятия. Заметив мое смятение, он бы выдержал паузу, назвал бы глупым, пихнул в плечо и рассмеялся. Мол, сам он живой гений, а я просто дурачок. Сейчас я бы всё на свете отдал за такой вечер. Он бы тихонько сидел рядом со мной или валялся в траве, рассказывая, что клещей и букашек он вовсе не боится, а потом будет громко кричать, скидывая с себя божью коровку. Да.. Мечтать не вредно. И пора бы заканчивать это всё. Нечего думать о том, чего никогда не было. Хотя я искренне жалею, что недостаточно ценил это прекрасное почти беззаботное время. Я снова опускаю руки и вытягиваю вперед ноги. Сил нет никаких. Через нос дышать тоже не могу. Вставать не хочется. Я со вчера ничего не ел, а теперь еще и проблевался на бедную, ни в чем не виноватую траву. От себя противно. Сосет под ложечкой. Внутри пустота. Меня всё еще дергает. Мне снова становится плохо. Только на этот раз это уже последствия моего саморазрушения. Сил почти нет. Слабость невозможная. Я не уверен, что у меня нормальный пульс. Неужели.. Разве я так и помру так? Нет, я не должен. Я не хочу умирать. Не хочу заканчивать вот так. Я хочу жить. Хочу пытаться что-то делать, что-то понять. Я должен дойти до истины. Какой же я человек, если так яро убегаю от реальности? Я должен перестать игнорировать действительность и попытаться жить дальше. Я должен делать то, о чем мне говорил психотерапевт. Может, его советы не такие уж и дерьмовые? Но я всё равно к нему не вернусь. Шел бы он нахуй. Но тем не менее. Он ведь хотел бы, чтобы я был счастлив, разве нет? Я не могу этого знать, но.. Мне страшно умирать вот так. Я должен взять себя в руки, перестать быть тряпкой и наконец-то взглянуть правде в глаза. Я должен покончить с этим. Раз и навсегда. Еле-еле я поднялся на ноги. Голова кружится и пульсирует. Я доковылял до ближайшего магазина и купил воду с шоколадкой. Аппетита нет совсем, но чтобы протянуть еще хотя бы пару часов не на трясущихся конечностях, мне нужно съесть хотя бы это. Хотя бы поднять сахар в крови. Я съедаю половину через силу. Запиваю большим количеством воды и тороплюсь на автобусную остановку. Жду транспорт, а позже еду домой. Я должен привести себя в порядок, прежде чем сделаю кое-что. По возвращении домой я нахожу ужасный бардак, масштабов которого не замечал до сегодняшнего дня. Сил мало. Первым делом я поел немного. В холодильнике остался хлеб и сыр, а еще полумертвый банан. Бутерброды с чаем вполне сойдут. Больше я ничего не смогу запихнуть в себя. На пару часов я завалился спать. Мне приснился кошмар, но я приятно удивлен. Мне не приснился Нагито. Мне снилась неразборчивая ерунда с паранормальными явлениями. На это мой мозг реагировать уже перестал. Хочется выглядеть по-человечески. Я ушел мыться. После водных процедур переоделся в последние нормальные стиранные вещи. Я никогда не верил в фразу «после душа даже жить хочется», но теперь, кажется, начинаю верить. Теперь самое сложное. Я смотрю на первый ящик комода, который открывал в последний раз два года назад. Пыль лежит тут уже толстыми слоями. Меня снова охватывает паника, но сбежать сейчас — значит поступить как последний трус. Быстрым движением руки я выдвигаю его и нахожу там всё те же ключики с брелком и еще некоторые мелкие его вещи. Две резинки, черная заколка и какая-то безделушка в виде пингвина в шляпке, которую он выиграл в автомате, носил на сумке почти год, а потом зачем-то отдал мне со словами: «Я больше не смогу о нем заботиться. Твоя очередь». От воспоминаний больно. Я быстро беру ключи и сую их в карман брюк. Накидываю на плечи легкую кофту и выхожу из дома. Я должен хотя бы попытаться сделать то, о чем меня неоднократно просил врач. Мы с Комаэдой живем недалеко друг от друга. В одном районе. До его дома от моего идти примерно десять минут быстрым шагом. Это очень мало. Наверное, поэтому мы часто были вместе. Не нужно было искать повода для встречи. Возьми да и выйди на улицу. Доходя до подъезда, я опускаю голову вниз. Каким бы смелым я сегодня ни был, смотреть на балконы всё еще слишком тяжело. Ну его нахуй. Лифт. Шесть этажей. Я у железной двери. Проворачиваю ключ в замочной скважине. Она поддается. Я дергаю ручку и захожу внутрь. И.. тишина. Ну конечно. Здесь уже два года никто не живет. Его тетя не стала сдавать квартиру. Что, кстати, весьма неожиданно. Я разуваюсь и прохожу внутрь. Захожу в комнату. Здесь достаточно чисто, хотя всё же пыльно. Ведь не один год прошел. Мебель стоит так же, какой я ее помню. Шкафы, тумбы, небольшой стол и стулья. Всё осталось прежним. Даже кровать застелена идеально. Он, на удивление, оставил это место в порядке. Комаэда всегда был чистоплотным, да и в целом хорош в уборке. Не то что я.. Мы проводили здесь немало времени. Я часто ночевал у него. Мы спали вместе на одном диване, а потому что какой иначе смысл от ночевок? Я пил чай на его кухне, мы готовили вместе, хоть и выходило не очень. Мы любовались красивым видом с балкона. Он показывал мне кучу старого хлама, который хранится там. Мы вместе смотрели фильмы в темноте. Он засыпал на мне в обнимку с подушкой. Я как мог укладывал его спать. Я видел и делал столько всего в этой квартире, что и не сосчитать. Это место хранит в себе немалую часть моего счастливого прошлого и бесчисленное количество приятных воспоминаний. Как жаль, что теперь эта квартира пустует. Я разглядываю все маленькие вещи на полках и письменном столе: милые фигурки, которые я дарил ему на праздники, открытку от Чиаки и даже глупые рисунки Казуичи. Раньше они не казались мне такими уж забавными. Огромное количество книг, большинство авторов которых я не знаю. Журналы и увесистый фотоальбом. Я беру его в руки и открываю. Внутри его детские фотографии. Фото с родителями, потом с тетей и ее семьей. Постепенно он становится старше. На фотографиях появляются его одноклассники и.. я? У него есть фото со мной? Ну конечно. Он часто фотографировал. И меня в том числе. Нас фотографировали вместе или его одного. Когда мы только начали общаться, на всех фотографиях я не очень доволен.. Конечно, он ведь посмел потревожить мое одиночество. В альбоме куча наших фотографий. Правда, за одиннадцатый класс фотографий почти нет. Наверное, он не стал их печатать. На комоде у заправленной кровати стоит рамка с нашей совместной фотографией. На ней он обнимает меня и улыбается всеми зубами. Так крепко обнимает, что мы касаемся щек друг друга. Его волосы тогда щекотали мне лицо. Мои же мокрые из-за воды. По мне не очень видно, но я тоже вполне себе счастлив, а потому слабо и расслабленно улыбаюсь. Она сделана задолго до его ухода. Это лето после девятого класса. Мы компанией спускались к речке купаться. Сам он всегда сидел под зонтиком, потому что боялся обгореть, но когда я мокрый и холодный возвращался, всё равно трогал меня или вытирал полотенцем. Лучше бы о себе так переживал. Фотографии хранят воспоминания. У Комаэды отвратительная память, но он отчаянно хотел помнить. Помнить всё то хорошее и плохое, что с ним когда-либо случалось. Я вот так не могу. Я оставляю болезненные воспоминания и тяжелые для моего восприятия снимки. Подхожу к его столу. Он завален бумагами и разными тетрадками. Я открываю каждую и листаю страницы. В одной из них Нагито писал стихи. Я не знал, что он пишет стихи. Он никогда не говорил, что занимается чем-то подобным, и не давал никому из нас читать свои творения. Наверное, на то есть серьезная причина. Тексты у него.. Жуткие. Их много. Порядка тридцати штук. Каждое стихотворение заканчивается чьей-либо смертью. Горем. Утратой. Все стихи жестокие. Жестокие именно тем, что читать их больно. Они терзают душу. Любое творчество отталкивается от эмоциональной составляющей автора. Так что же такого чувствовал ты, Комаэда Нагито? «Украсть прощаньем утро можно И долго горько вспоминать. Любить меня как раз возможно, Но невозможно вечно ждать. Пока в покое ждешь прощение И болью подавляешь слезы, Вернусь к тебе однажды, может. Забудь про ласковые грезы. Мне тоже больно. Я несчастен. Несчастным будешь даже ты. И если вдруг станешь причастен, Прошу, за всё меня прости. Быть может, где-то был неправым. Быть может, где-то обманул. Каким же ты то был прекрасным. Жаль, что я сам не дотянул. Не смог сдержать тех обещаний, Которые тебе однажды подарил. Не хватит тех моих прощаний. Поверь, я искренне любил. Теперь и это смысла не имеет. Душа от легких отделилась. В глазах так трепетно темнеет. Прости, что всё так изменилось». Одна из тетрадей так хорошо лежит. Прям просится, чтобы ее открыли. А это.. Его личный дневник? Она вся забита текстами, разбитыми по датам. В них он жалуется, говорит о том, каким ужасным или не очень был его день, и.. Упоминает меня? Мне действительно было место в большинстве его тяжелых историй, выписанных на бумаге. Обычно, когда есть кому рассказывать о своем горе, до дневников доходит редко. Видимо, я крупно облажался. 2 июля «Много времени прошло с тех времен, когда я постоянно плакал и ненавидел себя. Сейчас всё хорошо. Спасибо тебе, Хаджиме, что ты есть в моей жизни». Ну хоть что-то хорошее я успел сделать в то время. 12 июля «Я ужасный человек. Просто ужасный. Нельзя себя так вести, а я веду. Хаджиме сказал, что скоро вернется, но сколько ждать его, я не знаю. И он не говорит. Стоит ли говорить, что я чувствую? Наверное, не стоит. Он опять будет злиться. Ну или что? И хотя он говорит, что никогда не злится на меня, я слабо ему верю. Вы ненавидите меня. Он не обязан сидеть со мной постоянно, а я всё требую от него этого. Это так ужасно. Пожалуйста, прости меня. Я знаю, что ты не виноват, но я очень по тебе скучаю, Хаджиме. Я ненавижу ждать. Мне умереть быстрее, чем всё это. Прошу, не бросай меня. Останься со мной. Никто и никогда не будет относиться ко мне так же, как ты относишься ко мне. Я ненавижу себя. Прости, что говорю это снова, но главное, что ты этого не видишь. И не слышишь». 20 июля «Мне так плохо. Я ненавижу себя. Почему это всё происходит со мной? Когда всё это закончится? Как от этого избавиться? Или моя жизнь настолько жалкая? Я порчу жизнь другому человеку. Из-за меня одни проблемы. Правда ли она была права? Я всегда во всем виноват. Это большая ревность или детская обида? Я не знаю. Мне грустно, но если я потребую больше, чем сейчас, всё будет еще хуже. Я ненавижу один лишь факт моего существования. Если меня не станет, будет ли всем в моем окружении лучше? Я не знаю. Никто не скажет мне правду. А дальше.. А что дальше? Хаджиме позвонил мне, и в попытках сдержать слезы я всё на свете позабыл. Всё это написано следующим днем». Я помню этот день. Только смутно. Я вел себя не очень внимательно по отношению к Нагито. Переносил встречи, потому что хотел встретиться с Нанами, но вечером позвонил ему, чтобы вместе поиграть. Я и подумать не мог, что он чувствует себя именно так. Не мог знать, что за улыбкой и легким: «Да ничего страшного. Вали уже на свою свиданку, Хаджиме» скрывалось что-то такое серьезное. 21 июля «Мне так плохо. Просто омерзительно. У меня болит голова и глаза тоже. Меня тошнит, и снова нет аппетита. Пальцы устали писать. Что со мной будет в школе? Я совсем устал жить. Я не вижу будущего. Всё омерзительно. Я омерзителен. Всё чаще я плачу без причины. Ну как? Причины есть всегда. Просто я совсем не понимаю, почему плачу каждый раз. Мне страшно. Страшно, что Хаджиме оставит меня. Устанет это терпеть и наконец уйдет. Уйдет и не вернется вновь. И единственный, кто будет виноват, — это я. Я — главная причина всех проблем. Они ненавидят меня. Ненавидят и молчат. В тряпочку молчат. Всегда все всё умалчивают, будто я пустое место. Будто я ничего не стою. Всем на самом деле наплевать на меня. Никто не стоит моих чувств. Мне до боли в сердце стыдно за то, сколько я реву и унижаюсь перед другими. Перед Хаджиме — за это особенно стыдно. Я не верю. Никому и ни за что не поверю. Не поверю в то, что всё хорошо. Оправдываться тяжелым прошлым можно вечно, но какой в этом смысл? Это не спасательный круг». 9 августа «От эмоций меня тошнит. Я перестаю дышать. Хочу всхлипывать и кашлять. Долго. Много. Что послужило причиной такого состояния? Такая мелкая глупость. Я ненавижу себя за это. За то, кто я есть. Если я продолжу, то всё сведется к одному и тому же: я никому не нужен. Это оно. Снова. Как раньше. Всё валится слишком резко. Опять эти глупые чувства. Опять эта глупая ревность. Наверное, это плата за что-то. Только за что? Я не хочу верить в вещи, выходящие за рамки вон. А как иначе? И снова я признаюсь себе в том, что я просто боюсь людей. Или доверять? Кто знает? Я не знаю. Мне так плохо. Так ужасно. Почему Хаджиме говорит мне всё это? А ведь я был таким же. Это и есть справедливость? Простите меня за всё. За то, сколько проблем я вам приношу. За то, насколько я ничтожен. И я очень пытаюсь, правда. Но я устал. Вы не видите очевидных вещей, а чего-то и вовсе избегаете. Но мне так плохо. Я не могу рассказать об этом. Никому. Я заложник собственных чувств, и это пугает больше всего. Тете я не могу рассказать, потому что не доверяю, а Хаджиме — потому что не хочу напрягать своими проблемами. Прямо как зимой, да? Очень кстати похоже. Только второго моего „Я“ не хватает. Только это совсем другая ситуация. Теперь мы близкие люди, но продолжаем делать друг другу больно. Либо я, либо он. Я искренне пытаюсь сделать вид, что всё хорошо, хотя я почти прямым текстом говорю о ревности. Но пока моих глубоких моральных переживаний и сильных отрицательных эмоций, которые убивают меня, не видно, можно жить спокойно. Я бы рассказал, но больше всего в этой жизни я желаю лишь одного: счастья и радости любимому человеку. Пусть и без меня. Может, так будет для всех лучше?» Я тогда не воспринял его слова серьезно. Мы сильно поссорились. Зря. 14 августа «Мне так плохо. Я выгляжу плохо и говорю я плохо. Мне так тяжело, ну а кому легко? Всем сложно, и никто не жалуется. Это не трудно. Держать всё в себе совсем не тяжело. Хочу, чтобы другие улыбались. Это странные отношения. Они мне не нравятся. Или нравятся? Я пока не определился. А что можно с этим сделать? И я снова плохо ем, а еще хуже я сплю. Я кажусь людям совсем мертвым, но я живой. Я всё еще могу дышать, хотя с каждым разом вдыхать мне всё сложнее и сложнее, будто воздух калечит мои легкие. Мне ужасно больно. Всё сильнее я хочу исчезнуть. Чтобы никогда мое имя не упоминалось. Никогда. Люди зовут меня по-разному, но Хаджиме роднее всех на свете, и голос его заставляет меня жить. С трудом, но жить». 22 сентября «Успел ли я пообещать что-то в этот раз? Я не могу вспомнить, но я всё равно боюсь, что не смогу сдержать своих слов. Хватит ли сил на то, чтобы бороться со всем этим? Не закончится ли это плачевно? Хотя.. кто станет переживать за меня? Хаджиме, разве что. Хаджиме, надеюсь, после моей смерти ты не будешь страдать. Я не хочу видеть твоих слез. А я и не увижу». 3 октября «Есть вещь, о которой я никогда не расскажу ему. Всегда так хочется, но не могу. А чего я боюсь? Наверное, того, что он не дослушает меня и сильно расстроится, или я не смогу это нормально объяснить, из-за чего наши отношения просто провалятся. Но он ведь поймет меня, да? Сейчас я стараюсь поддерживать его в учебе, а нужна ли поддержка мне? Я не могу просить помощи». 5 октября «Я так устал. Я даже учиться не хочу. Мое существование меня раздражает. Когда я буду счастлив? Я не знаю. Мне нельзя плакать, хотя опять очень хочется. Дни проходят незаметно. До экзаменов меньше года. Я ужасный человек. Я ненавижу себя. Когда я умру? Кто будет плакать? Я не хочу причинять людям боль, но всё рано или поздно забудется. Я скучаю по Хаджиме. Очень сильно скучаю. Кажется, я должен писать ему чаще, но я не могу. Я хочу остаться один. Мне так мерзко. Так тоскливо. Я должен поговорить об этом с ним, но мне слишком тяжело. Убейте меня, пожалуйста. Я ненавижу эти чувства». 15 октября «Сейчас всё не настолько плохо, чтобы накладывать на себя руки, но насколько меня хватит? Иногда я начинаю задумываться над тем, а что же на самом деле удерживает меня от попытки суицида? Мои мысли мечутся от Хаджиме и до страха почувствовать боль. И от этого не легче. Я жалею о том, что что-то всё-таки держит меня здесь сейчас. Это отвратительно. Я боюсь этого состояния. Мне плохо. Я не хочу жить. А что держало меня раньше? Я знал, что никому не будет дела до моей смерти. Знал, что я не буду жалеть. А что теперь? А теперь я вроде не один, а чувства всё те же. Всегда я хочу признаться тебе и себе в одной вещи. То, над чем думаю в такие моменты». 1 ноября «Я ненавижу себя. Так сильно ненавижу. Я хочу, чтобы меня обняли прямо сейчас. Я хочу сказать Хаджиме о своих чувствах. Я устал жить от одной ебучей пятницы до следующей. Я хочу услышать его голос. Снова. Снова хочу несколько часов разговаривать и смеяться. Я столько всего стараюсь запомнить, чтобы потом рассказать ему. Я ужасен. Я мусор. Я не должен думать о себе. Я должен думать о Хаджиме. Он тоже устал. Даже больше, чем я. Я ненавижу себя. Я самая настоящая тварь. Просто сдохни. Зато я не порезал себе руки. Я молодец?» Страницы залиты слезами. 2 ноября «Я ненавижу себя. Ненавижу свои эмоции. Всё ненавижу. У меня нет права на ошибку. Я всё делаю не так. Моих стараний просто недостаточно. Я так устал жить. Я ничего не должен требовать или просить, но мне так плохо. Что я должен сделать? Что сказать, чтобы опять не чувствовать себя виноватым? Мне стыдно. Стыдно за то, кто я есть. Я делаю недостаточно. Я устал стараться. Неудача за неудачей. Разве вы оказываетесь рядом, когда мне плохо? Разве вы помогаете мне, когда я прошу? Разве все вы слушаете меня? Я ненавижу себя. И вас я тоже ненавижу. Мне уже давно наплевать на то, кто я вообще и почему. Мне наплевать на свою жизнь. Всё, чего я хотел, — это внимания. Я так устал. Я устал унижаться перед вами всеми. Сколько раз я должен сказать чертово: „пожалуйста“? Сколько еще должен попросить? С каждой новой просьбой я ненавижу себя всё больше и больше. Всё больше и больше я хочу умереть. Тогда вам станет легче? Тогда вы наконец заметите меня? Мне так мерзко от одного своего: „Поговори со мной, пожалуйста“. Все всегда говорят о том, что просить помощи — нормально. Нормально и то, что сейчас ты не можешь справиться со своими проблемами сам. Но это не так. Абсолютно ничего не изменилось. Я никакого удовольствия не получаю от того, что продолжаю мучиться. Сколько еще мне нужно было сделать? Сколько еще должен был стараться? Я так сильно хотел убить себя. Кажется, не получилось. Опять. Я бы не стал убивать себя, но ножом по коже прошелся точно. Но у меня не вышло. Возможно, получится в другой раз. Пока я ныл тут, кое-что понял для себя. Раз уж Хаджиме — мой смысл жизни, то и жить я должен для него. Я и так стараюсь, хотя у такого мусора получается весьма ужасно. Когда я проделаю одну большую работу, я наконец уйду. Нет, дело не в чувствах. Я безумно люблю его всей душой и телом. Всё в нем люблю, но люди приходят и уходят. Может быть, он пришел, чтобы стать моей надеждой. Да, это звучит глупо, но я серьезно. Я люблю Хаджиме. Так сильно люблю его, что мне больно думать об этом, но иначе никак. Я не верю, что рядом со мной он будет достаточно счастлив. Меня не должно быть рядом. Плевать, как сильно я буду страдать. Плевать, сколько мне придется отпустить. Плевать на собственное Я. Я всего себя отдам, лишь бы он был счастлив. Пусть даже потом он возненавидит меня, но после отпустит и начнет жить для себя, а я умру». 21 ноября «Я снова не ложусь спать. Я снова не хочу жить. Я больше так не могу. Не могу. Оно убивает меня. Всё чаще я думаю о том, какие таблетки и в каком количестве нужно выпить, чтобы наконец умереть. Меня не волнуют другие люди. Наплевать, что станет с ними после моей смерти, но только не Хаджиме. Он сильно расстроится, если узнает. Я не хочу, чтобы он страдал. Я сильно наврежу ему своей смертью, но что мне тогда делать? Однажды мне точно надоест всё это. На самом деле это трудно организовать. Умереть без страха? Это невозможно. Какие у меня есть варианты? Скинуться с балкона на сухую? Вполне сойдет». 22 ноября «Наверное, пока рано об этом говорить, но, возможно, 20 июня меня не станет. Хочу написать предсмертную записку. Хотя бы Хаджиме. Будет ли кто-то плакать? Да и зачем мне умирать? Я многое хочу сказать, но не могу. Всё так сложно и глупо. Прошу, простите меня за всё. И ты тоже прости меня. Я люблю тебя. Правда люблю. Я ничтожество. Оставь меня, прошу. Будь счастлив. Ты должен быть счастлив без меня». 3 декабря «Я медленно убиваю себя. Этого ли я хочу? Я не похож на человека, который планирует убить себя. Совсем не похож. Почему? Во всем виноват Хаджиме. Я не могу умереть. Я столько эмоций испытываю рядом с ним. Я всё еще хочу будущего с Хаджиме, чего вовсе не заслуживаю. Рядом должен быть кто угодно, но не я. Я ужасный человек, но я так счастлив, когда он проводит время со мной. Я такой жалкий. У меня нет сил, но всё еще есть эти чертовы чувства. Я ненавижу всё это. Я устал. Мне плохо. Не пытайтесь спасти меня. Это бесполезно». 13 декабря «Я не хочу жить. В этом нет никакого смысла. А еще с каждым днем успокоительного становится всё больше». 26 декабря «Я больше так не могу. Я ненавижу свои чувства. Не хочу любить. Не хочу быть рядом. Я устал быть ничтожеством. Я абсолютно бесполезен. Со мной никого не осталось. Совсем. Я так устал от этих чувств, но у меня всё еще есть силы улыбаться. Я не хочу жить. Я не хочу чувствовать всё это снова. Моя душа и тело болят. Кому я вообще могу рассказать об этом? Да никому. Никто не должен слушать это. И видеть тоже. Я не хочу жить. Мне больно думать. Больно смотреть на фотографии. Я от всего устал. Всем плевать на меня и мои чувства. У меня нет причин, чтобы жить. Я ненавижу всех вас. Ненавижу свое существование». Текст едва ли можно разобрать в конце. Он залит слезами, и буквы до ужаса рваные. Он явно писал это на эмоциях. 9 января «Я принял решение. Всё кончено. Я практически ничего не чувствую. Больше не хочу пытаться. Прости меня, Хаджиме, я люблю тебя». А дальше.. Дневник пуст. С этого времени он редко ходил в школу. Я не спрашивал его. Пару раз он сам сказал, что в школу только дурачки ходят и те, кого мама заставляет, а сам он весь такой крутой, поэтому спит дома. Я пролистал в самый конец тетради, а там целая предсмертная записка, написанная летом и, кажется, адресованная мне. «Если это существует, значит, меня уже нет рядом. Не хочу, чтобы всю эту грязь читал кто-то помимо тебя, Хаджиме. Хотя всё то, что я намеренно тут оставил, тоже не должно было касаться твоей души. У меня нет никого ближе. Правда. Ты — всё, что у меня есть. Мои чувства ужасные. Мерзкие и гадкие, но самые настоящие. Я люблю тебя, Хаджиме. Больше всего на свете. Ты — моя надежда. Это не спонтанное решение. Я всегда знал, что не задержусь тут надолго. Ты не виноват в том, что произошло. Я сам. Только я. Больше никто не причастен. Пожалуйста, не вини себя ни в чем. Сколько бы грубых слов мною ни было сказано и как бы ужасно ни смело выражаться такое ничтожество, как я, я всегда считал тебя человеком, достойным хорошей жизни. Ты так стараешься. Я не должен тормозить тебя. Мне в этом мире не место. Всё стало слишком сложным. Прошу, не кори себя. Никогда. Столько всего хорошего в один момент потеряло всякий смысл, но не ты. Я люблю тебя. И раз уж я решился сделать это, то любить буду всегда. Одного тебя. Я устал так жить. Слишком долго мне было очень больно. Я не справился. Я жалкий. Ты уж пойми меня, прошу. В последний раз. Да, мой поступок слабый, но что есть сила? Да, знаю. То, что я собираюсь сделать, до ужаса эгоистичная вещь, но больше всего на свете мне хочется последним услышать именно твой голос. Хочу запомнить только тебя. Мне больше ничего не нужно. Весь мой мир — это ты, Хаджиме. Спасибо. Было весело. Я наконец-то обрету свободу. Прости меня за всё. Будь самым счастливым человеком на свете, но помни обо мне, прошу. Потому что тебя я никогда не забуду». Что это вообще? Что я сейчас имел совесть прочитать? Это.. В действительности предсмертная записка. Адресованная лично мне. Точно мне. Он же называет меня в ней по имени. До одури жутко видеть это размашистое синей ручкой: «Хаджиме». Меня снова передергивает. Я быстро закрываю тетрадь и смотрю на свои руки. Меня так уже трясло сегодня. Я больше не хочу. Мое сердце стучит безумно быстро. От паники снова начинает тошнить. Нет, нет, нет. Это безумие. Так нельзя. Я больше не могу убегать. Чтобы то ни было, я должен довести дело до конца. Признаться себе в том, что происходит. Я всё еще не могу знать наверняка. Но одно я знаю точно: надо скорее валить отсюда. Иначе меня просто стошнит. Додумался же даже окно не открыть. Духота стоит страшная. С шумом в ушах я кое-как дохожу до входной двери и, дергая за ручку, выхожу прочь. Мои глаза не были готовы к тому, что я там увидел. Хотя, по-хорошему, стоило забрать хотя бы одну нашу совместную фотографию. Я не думаю, что Нагито был бы против. Ай, плевать. Я еще смогу прийти сюда. Не зря же мне ключи отдали. Значит.. Всё это действительно было для Комаэды настолько важным. Я бью себя руками по лицу, когда спускаюсь вниз по лестнице. Хватит ныть, Хаджиме. Собирался ведь быть сильным сегодня. Так и заканчивай то, что решил. Мы должны встретиться. В последний раз я должен быть ему достойным другом. И прийти я должен как положено воспитанному человеку. Да, я поступал как сволочь. Я должен исправиться. Должен показаться ему в лучшем виде. Я забегаю в цветочный и прошу букет белых лилий. Они всегда ассоциировались у меня с Нагито. По деньгам выходит в копеечку по моему низкому бюджету, но на Комаэду не жалко. Такой ведь случай. Я сел в автобус и поехал на кладбище. Как страшный сон, в голову вбилось объяснение его тетей окрестностей: куда зайти, за чем свернуть, возле чего. Ехал я долго. Почти час. Еще двадцать минут шел пешком. Перекрестился перед входом, хотя в бога прежде верил слабо, да и сейчас не особо. Умиротворенность этого места не успокаивает. Тишина теперь пугает меня, а не наоборот. Бесчисленное количество могил. За чем-то ухаживают, а что-то уже заброшено. Кресты покосились, маленькие заборчики заржавели, цветы высохли, могилы заросли травой. Жутко. А я.. Что я хочу здесь найти? Я до последнего отрицаю то, что мне так хотят внушить все вокруг. Наверное, я жду, что, скитаясь весь вечер по кладбищу вплоть до скорой темноты, не увижу того, о чем мне все так спешат рассказать и утешить. Я сам себя хочу успокоить, правда пока не получается. А цветы тогда зачем? Не знаю. Но всё это больше не имеет смысла. Эта женщина не соврала. Прямо по описанию. Я ходил не так уж долго. Так и не развернулся назад. Могила и черный памятник под старой березой. Всё заросло травой, но не сильно. Весь камень в пыли. Старые искусственные цветы раскиданы кто как. Я останавливаюсь прямо напротив и сжимаю в руках эти чертовы лилии. В горле встает ком. На надгробии четкий его портрет. Длинные пушистые волосы Комаэды занимают большую часть изображения. Он улыбается. Не ярко. Умиротворенно и счастливо. И его серые глазки улыбаются мне точно так же. Годы жизни. Эпитафия: «Сильнее смерти только память». Слезы катятся градом по холодным щекам. Ко мне наконец-то приходит это дурацкое осознание. Нагито мертв. Он умер тогда, два года назад, предварительно скинувшись с балкона. Он не мог выжить. Это я идиот, который всё это время не мог признать травмирующую меня реальность. То, что мне пытались объяснить, — вот оно. Теперь лежит в холодной земле и не дышит. Я так не хотел верить, что игнорировал всё, что видел. Я ведь видел его мертвым. И на асфальте, и даже в незакрытом гробу. Но я оказался слишком трусливым человеком. Прости меня, Нагито. Прости, что не попрощался с тобой должным образом. Не был вместе с твоей семьей, когда тебя хоронили. Прости, что за это время ни разу не помянул тебя должным образом. Нет. Забудь. Прости меня за то, что тогда не понял твоих просьб. Не прибежал, не успокоил. Да, я бы в любом случае не спас тебя, но мы бы вместе что-нибудь придумали, правда? Если бы я только был к тебе немного внимательнее, этого бы не было. Мне бы не приходилось стоять здесь и заливать горькими слезами летнюю молодую траву. Я столько упустил. Прошу, прости меня. Да, ты просил не винить себя. Но я ведь правда идиот. Все эти годы я даже не знал, что ты влюблен в меня. В такого посредственного человека. Комаэда, у тебя действительно отвратительный вкус. Ненавижу тебя. Злюсь ужасно. Не надо так поступать со мной. Ты не вернешься. Ты мертв. Тебя больше нет рядом и больше никогда не будет. Уже два года. Четыре дня прошло с годовщины твоей смерти, а я даже тут облажался. Что ж я за придурок такой? Я падаю на колени и хватаюсь свободной рукой за металлический черный забор, второй рукой сжимая букет. Лбом ударяюсь о железки. Больше не стесняюсь плакать навзрыд. Два года. С того самого дня я не плакал ни разу, а теперь ручьем лью слезы. Ну что за напасть? Ты хотел, чтобы я помнил? Спасибо. Я не забуду никогда. Я злюсь. И на тебя, и на себя. Я везде опоздал. Прощай, Нагито. Надеюсь, ты наконец-то обретешь свободу и покой. Я скучаю. Сильно-сильно, но должен уважать твое решение, даже если мне так больно сейчас. Я не смею больше оспаривать случившееся с тобой. Однажды, я и сам встречусь с тобой по-настоящему. Одиночество съедает меня изнутри. Боль душит. Все накопленные эмоции сливаются и выходят из меня таким образом. Будто я вообще имею право изливать покойному душу. Я надеюсь, что сейчас твои бледные тонкие руки сзади держат меня за плечи. В последний раз. Утешь мою грешную душу. Стань моим плачущим ангелом.