Dantham

Где-то сбоку тяжело грохочет якорная цепь, и Бентам откладывает в сторону только что взятую подводку. Вовремя — корабль качается от торможения, а волны, пущенные прерванным движением, бьются о стенки, посылая вибрации по всему, что находится внутри палубы. Карандаш для губ срывается с места и катится по столу; Бентам накрывает его ладонью, не позволяя упасть, пока вторая нежно придерживает неустойчивую вазу с подувядшим букетом нарциссов, — подарок от его любимых лебедят. Бентам терпеливо ждет спокойствия корабля, минута за минутой, пока волны не разгладятся в безмятежности, а качка не вернется в свою привычную равномерную амплитуду. Розовый от пудры спонж нежно гладит щеку, окрашивая бледную кожу; ярким акцентом подчеркивая скулы и оттеняя темно-зеленые веки контрастом между тяжелым и легким, между глубоким и невесомым: как первый луч восходящего солнца, озаряющий ночное небо, как случайное прикосновение возлюбленного в темноте спальни. Помада очерчивает губы, выделяя их сексуальную пухлость, но скрадывая слишком широкую линию рта, — красная, как Kedétrav nouveau, распитое с друзьями в конце ноября, после шести недель совместного труда по сбору урожая. Бентам вздыхает с ностальгией и немножечко тоской по старым дням, но быстро сбрасывает с себя эти чувства; впереди его ждет остров Кюка и шесть дней отпуска на берегу. Предвкушение легкой щекоткой бежит по нервам. Бентам улыбается своему отражению, внося в макияж последние штрихи. Свободная фиолетовая юбка-баллон обхватывает бедра и до щиколоток оплетает ноги, шершаво трется о кожу, пробуждая какое-то глубокое чувство довольства; голубая как летнее небо блузка сковывает талию и запястья, но прячет в складках торс, а грудь — под объемным бантом, скрывая то, что необходимо скрыть. Бентам бросает последний взгляд в зеркало и, встряхнув головой, позволяет своим волосам рассыпаться черной кудрявой копной волос его любимой сестренки. Густые и тяжелые, они непривычно оттягивают голову, сразу же путаются от трения о спину; Бентам недовольно фыркает, но оставляет все как есть, и из зеркала на него смотрит он — она, Бон-чан, похожая на сестру так сильно, что их можно было бы спутать, не будь Бон-чан выше и шире в плечах, не будь ее талия по-мужски прямой, а кожа от природы грубее и жестче. Даже сейчас в облике проглядывают мужские черты: острый кадык почти не прикрыт воротником, а резкость черт и массивность в теле не скрыть одними лишь нарядами. И Бон-чан могла бы принять облик сестры полностью, отдаться этому чувству, собирать, как и она, восхищенные, а не гневные взгляды, но… Бон-чан и Бентам при всех различиях всегда сходились в одном: нет ничего приятнее, чем быть собой. Бентам набрасывает на плечи любимое розовое пальто и, в два движения натянув на ноги белые балетки, покидает отведенную ему каюту. Уже на палубе, он глубоко вдыхает соленый с нотками лежалой рыбы воздух, и широкая улыбка сама наползает на губы, — он так давно мечтал об отдыхе, и вот, наконец-то, блаженные дни свободы почти наступили, только руку протяни. — Мистер… ох, Бон-чан! Старпом тормозит за пару шагов до него и кланяется отточенным, но все еще неловким движением. В постоянных заботах о корабле и команде ему не хватает времени для полноценных тренировок и его тело еще не научилось грации и той завораживающей текучести движения, что уже начинает виднеться в манерах остальных лебедят. — Что такое, милый? — рассеяно спрашивает Бентам, мыслями ушедший уже далеко вглубь города, где сияние вывесок и гирлянд рассекают поступающую тьму ночи. Старпом утирает пот рукавом и как-то неловко мнется вместо ответа, отводит взгляд, дергает плечами, как будто хочет пожать ими, но прерывает движение на середине. Бентам терпеливо ждет продолжения. — Поиздержались мы, мистер… Бон-чан, — брови старпома сходятся в жалостливом выражении, а руки беспрерывно трутся о штанины, нервно стирая пот с влажно блестящих ладоней. — Аренда дока на целую неделю, да еще и провизией запастись надо, и… Он продолжает бормотать себе под нос, но Бентам рассеянно отмахивается, не заинтересованный в подробностях: — Сколько у нас осталось? Старпом крякает и достает из-за пазухи потрепанный блокнот. — Ну, после всех выплат… и если мы закупимся только самым необходимым… Около десяти тысяч, Бон-чан. Бентам недовольно морщится. Самое необходимое, к его сожалению, не включает в себя ни пополнение запасов вина, ни новую косметику, ни ткани для нарядов. И это абсолютно— — Совершенно недопустимо, — бормочет он, и кивает старпому с обнадеживающей улыбкой, — я позабочусь об этом, милый. Не забивай свою прелестную голову. Старпом смущенно хекает, почесывая лысеющую макушку, и заливается очаровательным румянцем. Бормочет что-то благодарное напоследок, прежде чем встряхнуться, и с новыми силами идти руководить разгрузкой посылок, взятых ими на борт пару островов тому назад. Кто бы мог представить еще пару лет назад, когда этот милый мужчина славился как тупой, но исполнительный головорез в одной из тысяч безымянных банд, что заселяют острова Ист Блю, как много талантов скрывается за простецкой внешностью, отсутствием манер и жестким взглядом. Одно из лучших Бентама приобретений, — и одно из лучших решений, принятых им, пусть бы и из жалости взять бедолагу к себе, когда их банда развалилась из-за смерти главаря. Бентам сходит на берег и несколько минут еще стоит, раскачиваясь с носка на пятку, на пирсе, — привыкает к земле под ногами, к шуму, что ждет за воротами их дока. Наслаждается предвкушением свободы, отдыха, танцев. На улице стоит ужасная жара, но Бентам намерен отрываться до утра. А все проблемы решатся как-нибудь позже. *** Даз заходит в ночной клуб вслед за Полой и без особого интереса окидывает взглядом помещение, по привычке фиксируя пути отхода. Музыка забивает уши, яркие вспышки прожекторов слепят непривычные глаза, и ему приходится замереть на несколько секунд, чтобы почувствовать ритм, в котором движется толпа. Он идет к барной стойке, влекомый наполовину желанием выпить, наполовину видом энергично покачивающихся бедер напарницы. Она быстро занимает места для них обоих и машет рукой, привлекая бармена. Даз осторожно присаживается на хлипкий стул. — Два бокала виски, малыш, — громко говорит Пола, уже покачивая плечами в такт музыке. Она наклоняется к Дазу и ее худощавая грудь греет его предплечье. — Сегодня меня можешь не ждать. Он следит за ее взглядом, направленным в толпу, и видит молодого парнишку, едва ли достигшего двадцати, потерянно стоящего у стены. Даз кивает, теряя интерес и к нему, и к своей напарнице; для него не становится сюрпризом ее столь быстрый уход. Слишком разные как по характеру, так и в предпочтениях, они всегда предпочитали отдыхать раздельно. Даз, разумеется, совершенно не возражает, — он рад будет проснуться сегодня в одиночестве, и не от шума в душевой. Пола залпом выпивает свой бокал и сбегает, оставив на стойке россыпь монет. Даз медленно цедит виски, наблюдая за тем, как ловко бармен смахивает их в свой карман. На освободившийся стул тут же запрыгивает кто-то, — очередной подросток, пытающийся казаться взрослым, — и бармен отвлекается от счета, принимая новый заказ. Он отходит к полкам, открывая для взгляда Даза дамочку, сидящую по диагонали от него, на противоположном краю выставленной треугольником стойки. Она привлекает внимание, — так же, как и Даз, — своим ростом, возвышаясь над остальными, как вековой дуб над молодой порослью. Ее лицо обращено к танцполу, а широкие плечи опущены. Даже в профиль можно заметить ее грубые и крупные черты лица без капли женственности и изящества, — не удивительно, что она сидит, и сидит одна. Наполовину опустевший бокал в ее руках, кажется, давно забыт, да и девочка, обслуживающая ту сторону, посматривает на посетительницу как-то странно. Даз мысленно хмыкает: вот видишь, старина, не только у тебя бывают проблемы с поиском случайных связей. Он машет бармену налить ему еще и, облокотившись о стойку, бросает короткий взгляд в направлении дальней стены. Парнишки там уже нет, — как и Полы, — и Даз не собирается думать об этом больше необходимого. Вот уж у кого никогда проблем не возникало, так это у его напарницы. Красивая, раскрепощенная, — она находила, при желании, партнеров на каждом острове, что они посетили, а касса «Спайдерс» на две трети состояла из денег ее поклонников. Даз добивает уже четвертый бокал, когда дамочка все же заканчивает свое вино и удивительно грациозно соскальзывает со стула. Ее фиолетовая юбка покачивается от легких движений, а ткань блузки плотно прилегает к широкой спине, очерчивая лопатки, когда дамочка вытягивает руки над головой, потягиваясь. Она шагает вперед и внезапно начинает кружится на одной ноге, все так же не опуская рук. Юбка поднимается, открывая белые щиколотки, и в коротком мгновении, когда ее лицо обращено к Дазу, он замечает ее широкую улыбку. Дамочка останавливается и, пританцовывая, уходит на танцпол, а Даз ничего не может поделать с собой, — провожает ее взглядом. Те самые женственность и изящество, которых лишены ее черты, сторицей вернулись в ее тело: легкое и воздушное в каждом движении, с завидной гибкостью, проявляющейся, когда она перетекает из одного положения в другое. Каждый жест, что Даз наблюдает, как будто наполнен внутренней силой, но также хрупкостью и… Даз заказывает пятый бокал. Дамочка танцует в одиночестве, создав вокруг себя небольшую зону отчуждения, — люди избегают ее, боясь столкнуться, а те немногие, кто решает присоединиться к ней, не поспевают за ее темпом или выдыхаются слишком быстро, чтобы рассчитывать хоть на что-то. Даз бы справился. Ему бы хватило выносливости соответствовать ей, а его тело натренировано достаточно, чтобы подстроиться под энергичный ритм рок-н-ролла. Виски кончается слишком быстро, а бармен занят, обслуживая другого клиента, и Даз бездумно отсыпает горсть золота, достаточную, чтобы дважды покрыть его заказ, — бармен коротко кивает, заметив его действие. Даза ведет алкоголь — на одну треть, и на две трети любопытство. Он никогда не был притязателен к внешности партнера. А дамочка не меньше чем на голову выше него, что само по себе примечательное достижение, и ее высокое сильное тело точно сможет соответствовать ему. Даз включается в ритм музыки и кладет ладони на призывно раскачивающиеся бедра, утыкаясь носом в копну черных как смоль, пахнущих весенними цветами волос. Он не против проснуться сегодня не в одиночестве. *** Незнакомец входит в ритм с легкостью профессионального танцора, перехватывает инициативу и начинает вести, подстраивая Бентама под себя. Он не возражает: жмется спиной к горячей и жесткой груди, покачивает бедрами в такт музыке, чувствуя ответные движения за спиной. В клубе темно, вертят огни, танцует весь зал — и танцуют они, в том же ритме и темпе сумасшедшего рок-н-ролла, сбивающего сердечный ритм и дыхание. Возбуждение пьянит не хуже вина и кружит голову сильнее танцев, а крепкая хватка огромных черных ладоней, лежащих в опасной близости от паха, подстегивает азартом, ведь одно неосторожное движение, и все закончится, секрет будет раскрыт, а сам Бентам — отвергнут. Но этого не происходит минута за минутой и оттого только сильнее сносит крышу ожиданием неизбежного. Незнакомец подхватывает его за талию и кружит вокруг себя, его ладонь цепляется за ладонь Бентама, легко разворачивает его лицом к себе, — горячие губы накрывают его в страстном поцелуе, и только маленький, незатронутый помешательством похоти кусочек сознания заставляет Бентама не прижиматься всем телом, оставить между ними достаточно пространства для маневра. Но его визави не устраивает такой расклад, он тянет Бентама ближе, разрывает поцелуй, только чтобы найти губами его шею. Бентам громко выдыхает, когда зубы крепко сжимают кожу над артерией в болезненной ласке. Он чувствует, как чужой язык скользит по его коже, как большие ладони идеально лежат на его ягодицах, полностью покрывая их своим горячим прикосновением. Возбуждение настолько сильно, что от позора Бентама спасает только крепкое белье, жестко фиксирующее и сжимающее член — до боли, до помутнения рассудка, до наслаждения, и от каждой грубой ласки, касающейся его сверхчувствительной кожи, напряжение сводит тело и электрическим зарядом прошивает позвоночник. Бентам коротко стонет в ухо своего партнера и тот прерывает их танец, уже давно напоминающий животные игры больше, чем искусство, Бентам покорно следует за жесткой хваткой на своей талии и горячим телом, окружившим его запахом пота, возбуждения и металла. Они покидают клуб через служебный выход, оказываясь в темном безлюдном переулке, и холодный воздух трезвит Бентама — ровно на те короткие несколько секунд, пока партнер не зажимает его между своим горячим телом и холодной стеной, снова находя его губы своими. Бентам цепляется за остатки рассудка, но проигрывает с треском, — слишком долго он был один, чтобы отказаться от таких настойчивых ухаживаний, слишком давно не грелся в простом человеческом влечении. Он ведет ладонью по груди партнера, по напряженно сведенному прессу, вниз; расстегивает ремень и одинокую пуговицу, прежде чем нырнуть рукой под ткань и обхватить пышущий жаром толстый член. Визави поощрительно стонет ему в губы и толкается бедрами выше, приспускает штаны, помогая Бентаму высвободить член из ткани, и… У Бентама дыхание сбивается от возбуждения: ему едва хватает обеих рук, чтобы обхватить его длину, и темная влажная головка все равно выглядывает из-за ребра ладони, идеально ложась полукружием уздечки в промежуток между большим и указательным пальцем. Ноги подгибаются, и Бентам съезжает по стене вниз, присаживается на корточки и на пробу слизывает каплю предсемени. — Черт, — над его головой слышится судорожный вздох. Бентам обхватывает губами головку и обильно смачивает ее слюной, лижет, посасывает, невесомо царапает зубами нежную кожу, отчего мужчина в его руках вздрагивает всем телом и дышит еще громче. Подавшись вперед, Бентам убирает одну ладонь, тут же заменяя ее ртом, и двигается в темпе все еще звучащей в голове мелодии из клуба, быстро и агрессивно. Член скользит по языку, по небу, почти перекрывает воздух, уперевшись в горло, когда его визави не выдерживает и толкается вперед. Бентам давится, его собственный член болит невыносимо, и равновесие нарушается от внезапного слома ритма; он хватается свободной рукой за задницу партнера, цепляясь за нее в попытке не завалиться набок — и невольно насаживается еще глубже. В руку толкается туго набитый чем-то холодным мешок, закрепленный на поясе, и Бентам не сразу понимает, что схватился за кошель мужчины вместо него самого. Веселье разгорается в груди и вырывается глухим, сдавленным смешком, вибрацией горла обласкивающим член внутри него, — его визави задыхается и резко тянет его за волосы, отстраняя. Бентам заваливается на стену — макушкой упираясь в горячую ладонь, все еще вплетенную в его кудри, — и массирует основание члена все так же лежащей на нем ладонью. Мужчина наклоняется и резко поднимает его на ноги, заставив ахнуть от головокружения и боли в затекших ногах, — целует Бентама, прижимая к стене. Бентам понимает, что что-то не так, только когда мужчина отстраняется и нависает над ним, смотря с удивлением, — почти недоверием. Он чувствует руку под своей юбкой, лежащую на члене, и это чувство… Как холодный душ. Разочарование и страх заставляют возбуждение отступить, — не уйти полностью, вовсе нет, но достаточно, чтобы Бентам мог снова мыслить трезво. И ситуация, с какой стороны не смотри, складывается не очень приятно; впрочем, Бентаму не привыкать, не так ли? Он не дает настоящим чувствам проступить на лице, пряча их за широкой улыбкой; мужчина продолжает смотреть на него, и в темноте так сложно понять, не примеряется ли он ударить Бентама, как многие до него. Пользуясь этими мгновениями замешательства, Бентам подныривает под чужую руку и выскальзывает из объятий своего визави, тот дергается следом, но не успевает — Бентам оказывается быстрее. Он прикладывает пальцы к губам и машет своему бывшему партнеру, отправляя воздушный поцелуй, и вваливается в дверь служебного входа, тут же судорожно шаря глазами в поисках выхода. Вспоминая, в каком виде он оставил мужчину, минута-две форы у него имеется. Едва не столкнувшись с двумя молодыми девушками, спускающимися со второго этажа, Бентам стремительно влетает в первый попавшийся по пути туалет. Тот, к счастью, оказывает пуст, и Бентам приваливается к раковине, восстанавливая сбитое дыхание. Что-то, прежде зажатое в его руке с приглушенным звоном падает на пол, и, переведя взгляд на звук, Бентам коротко хихикает, чувствуя, как в горле формируется ком подступающей истерики. На полу между его балетками лежит кошель, видимо, сорванный с мужчины в тот момент, когда тот резко поднял его. За пару секунд до того, как все полетело к чертям. Бентам включает холодную воду и, набрав полную горсть, дрожащими руками обрызгивает лицо. В зеркале отражается ужасающая картина: смазанная от пота и воды косметика, лихорадочно блестящие глаза и щеки, все еще красные от былого возбуждения. Смятая блузка все еще отчетливо сохраняет форму ладони там, где мужчина сжимал его предплечья, а бант растрепался и сбился набок. Бентам делает глубокий вдох, задерживает дыхание, стараясь успокоиться, и громко выдыхает, не удержавшись от еще одного истерического смешка. Горло саднит, а губы горят после минета, — за возбуждением он совсем не замечал этого, но сейчас чувствительность возвращается, оставляя его наедине с болью. Пустотой. Незавершенностью. Бентам снова наклоняется к раковине, смывает с себя остатки косметики, оставив на коже неясные смазанные отпечатки; проводит руками по волосам, изменяя их. На плечи и лицо падают пшеничные волнистые локоны, до неузнаваемости преобразовывая его облик. Он пытается вспомнить, где успел оставить свое пальто, но сдается практически сразу, — воспоминания подернуты дымкой хмеля и возбуждения, и любая попытка обратиться к памяти заканчивается образами совсем не того, что ему необходимо вспоминать. Может быть, позже, в безопасности своей каюты, где никто не помешает ему завершить начатое, представляя неслучившееся, — но точно не сейчас. Сейчас же все, что ему нужно — уйти, не привлекая лишнего внимания, до того, как озлобленный обманом мужчина решит найти и проучить его. Бентам резко разворачивается, чтобы уйти, и забытый кошель снова звякает, задетый его ногой. Тесемки развязываются от удара, и на пол вываливается несколько крупных золотых монет — номиналом не меньше, а может и больше, тысячи белли. Бентам удивленно приподнимает брови и сухо усмехается пришедшей в голову мысли. Он будет считать это своей компенсацией. *** Даз машет рукой, подзывая бармена, все еще несколько сбитый с толку тем поворотом, что приняли события. — Виски? — спрашивает тот, очевидно, узнав щедрого клиента. Даз кивает — и тянется к кошельку только для того, чтобы нащупать на его месте сорванную петлю крепежа. Он замирает, ошеломленный куда сильнее, чем должен бы, а перед глазами стоит лукавая ухмылка этого… человека, и воздушный поцелуй, посланный на прощание. — Ну ты и крыса, — шипит Даз, задетый куда сильнее, чем готов признать. — Какие-то проблемы? Даз поднимает взгляд на бармена, уже ставящего перед ним стакан, и раздраженно дергает головой: — Прости, парень, но заплатить мне нечем. Бармен его окидывает оценивающим и, кажется, немного понимающим взглядом: — Бывает, — меланхолично отвечает он, возвращая бутылку за стойку. — Пей. Тебе явно не помешает. Как раз покроет разницу в прошлом чеке. Даз благодарно кивает и залпом опрокидывает в себя бокал. Адреналин все еще играет в крови, заставляя хотеть большего, но воришка сбежал, оставив его в шаге от оргазма; но даже это не расстраивает так, как сам факт воровства. Он ощущается, будто Даз не способен даже просто подцепить кого-то на ночь, кто был бы заинтересован в сексе, а не в чертовых деньгах. Ему просто стоило не выебываться и снять себе шлюху — результат все равно был бы тот же. Он не сразу замечает девочку-барменшу, машущую перед ним рукой в попытке привлечь его внимание. Подняв взгляд от стакана, зажатого в руке, Даз вопросительно дергает головой. Барменша наклоняется ближе. — Твоя дамочка там пальто забыла, передашь ей? — она машет рукой в сторону, на стул, который еще недавно занимала… занимал… на стул, через подлокотник которого небрежно перекинуто розовое пальто. Сухо усмехнувшись, Даз кивает, и барменша, радостно улыбаясь, возвращается на свое место. В последний раз взглянув на дно стакана, Даз поднимается со своего места и огибает стойку. Он подбирает пальто и, аккуратно повесив его на предплечье, идет к выходу. О, Даз точно передаст его владельцу лично в руки. В конце концов, до встречи с Боном Клеем и последующей за этим миссии еще целых пять дней, — более чем достаточно, чтобы найти одного воришку на этом маленьком острове. (И выебать так, чтобы отработал каждый, сука, белли из его кошелька)