О том, чем не поделишься

— Этот противный механический мудак-пустозвон! — Аластор, за неимением ныне печально сломанного микрофона, до заметного побеления сжимает кулаки, не зная, чем занять руки.       Рози, любезно подливающая в пустовавшую чашечку чая кипяток, глупо похлопала глазками, словно не понимала, о ком ведёт речь её старый товарищ. К собственному сожалению она понимала. И осознавала, что стоит достать что-нибудь покрепче чая.       Аластор, старый добрый друг, «душечка во плоти» со слов Мимзи, очаровашка по её собственному мнению, и просто самый галантный из всех демонов, которых она встречала. Всегда приветливый, необычайно обаятельный, до жути запоминающийся. Он всегда вежлив и мил в общении, харизматичен в своей особой, уникальной манере, обманчиво лоялен, иногда по-странному надёжен… — Хуже тщедушной машинной пустышки может быть только дерзкая тщедушная машинная пустышка с раздутым самомнением!       Аластор не замечает её замешательства: его глаза ярко-красным загораются в полутьме гостиной, пространство вокруг искажается фонящими помехами и витиеватыми вуду-символами, а из тени мелькают его уродливые ветвистые подобия. Он беззаветно зол: в обыкновенно лживом доброжелательном взгляде нет и намёка на что-то иное, кроме дикой и беспощадной ярости.       Тьма вокруг сгущается, из-под Аластора мерцает ослепляющий зелёный свет, в котором продолжают переливаться его уродливые тени-подобия. Доселе синее пламя камина видоизменяется, принимая то же зелёное свечение, и Рози охает.       Не так она, в общем-то, представляла их первое чаепитие за долгое время разлуки. — Ох, дорогая, — радиодемон пытается усмирить бушующий внутри себя ураган, натягивает одну из своих натужно-извиняющихся улыбочек, — я так задумался. Ты не поверишь.       Рози — благо, удобно иметь вместо нормальных зрачков и глазниц всеобъемлющую пустоту — закатывает глаза, ставит миниатюрный красно-белый чайничек обратно на стол.       Аластор, застыв каменным изваянием посреди комнаты, вокруг которого пляшут тени, прямо как чертята из детских православных мультфильмов про Ад и всё плохое, что прилегает к нему, смотрит прямо на неё, мысленно находясь где-то в воображаемом поединке с вышеоскорбленным.       Рози неутешительно качает головой и встаёт с кресла, складывая руки домиком. Она дружелюбно, скрывая волнение, улыбается: — О чём же ты задумался, душа моя?       Радиодемон тянет прозаичное «кхм-м-м», будто это не очевидно. — Я думал о том, что нынешнее поколение ведёт себя из ряда вон мерзко, — хмурит брови, пытаясь не превратить улыбку из натужно-извиняющейся в предельно-извиняющуюся-агрессивную. — Они свято уверены в своей непобедимости, вкрай глупы, нет, — оккультные символы сильно сгущаются подобно мерцающим помехам, пока Аластор пытается скрыть то, насколько весомо он давится пренебрежением, — тупы и слепы! Безмозглые гордецы, не знающие границ! Низкосортные клоуны, годящиеся лишь на то, чтобы быть дешёвыми развлекателями толпы! — радиодемон открыто плюётся презрением, в невообразимо широкой улыбке обнажая желтушные клыки. — Потешные недалёкие идиоты.       Его надтреснутый голос окончательно ломается. Из-за растянуто-вымученной улыбки кажется, что его рот рвётся, и только швы неназванной сделки сдерживают Аластора от того, чтобы не разорвать себе лицо. Опять. Мрачное пространство продолжает неминуемо давить, пока Рози, в молитвенном жесте сложив руки, спокойно приближается ближе. Вуду-символы зловеще мерцают позади, продолжают видоизменяться, становясь всё более непонятными. Из-под чёлки Аластора снова выглядывает ненавистный им крестик. — Мой дорогой, — никакого непрошенного сожаления или унизительной жалости, лишь оттенки едва уловимого сочувствия плещутся в её голосе подобно вину в бокале, — разве тебе более не доставляет удовольствия наблюдать за недалёкими отребьями, желающими прыгнуть выше твоих рогов?       Она говорит привычно мягко, но без той дружеской ехидны, которую тогда лицезрела милая маленькая Чарли. Аластор резко умолкает. Вуду-символы всё ещё находятся где-то за ним, однако тёмная аура заметно ослабевает. Тени больше не такие уродливые. — Не знаю, моя милая, — вдруг потерянно заявляет он, — энергозатратное это занятие, несмотря на то, что эти отребья, — невнятные тени на полу преобразовываются в силуэты вышеназванных, — сами лезут ко мне в руки.       Рози понимающе кивает и прижимает ладонь к щеке Аластора, пока тот печально, вдумчиво о чём-то размышляя, смотрит на неё. Он не теряет неопределённой улыбки с лица. — Творческий отпуск был отнюдь не отпуском?       Кивок. Своей ладонью он дотрагивается до её, одними пальцами невесомо сжимает чужие, прикрывая веки. — Как они жаждут моего абсолютного внимания, фееричного поражения или мучительного унижения, — продолжает говорить он как-то надсадно, — так и я желаю много чего. Не только того, что хотят получить многие здесь, в Аду. — Но есть то особенное нечто, что ты особо сильно хочешь получить? — понимает Рози и кладёт на его плечо вторую руку, сжимает в жесте своеобразного успокоения. Правую руку от его щеки она не убирает, начиная слегка поглаживать. — Именно, дорогая, — хмыкает он, — именно. — Не поделишься ли? — предпринимает попытку она, аккуратно подступаясь к заветной тайне. — Я же понимаю, что дело не только в этих нагловатых зазнайках и их дешманских фокусах, Аластор.       Она действительно волновалась. Она действительно скучала. Она действительно размышляла о том, где он пропадал. За семь лет многое в Аду претерпело изменения, но её пылкая преданность, искренняя привязанность ещё тех, вроде бы, не таких далёких лет оказались неизменны.       Он резко распахивает глаза и стремительно наклоняется к её лицу, глубоко вздыхая. Аластор смотрит с каким-то непонятным сожалением, отчётливой печалью где-то в глубине непроглядной тьмы зрачков, пока улыбка ужимается в своих размерах, становясь поистине грустной, даже сожалеющей: — Была бы моя воля…       И замолкает. Рози всё понимает, заводит руки за спину радиодемона.       Аластор никогда не был тактильным или мало-мальски падким на долгие прикосновения, но сейчас он открыт, уязвим так, как не был почти никогда даже перед ней.       Она обнимает его. Он ответно обнимает её.       То, что беспокоит его, беспокоит её. То, во что встревает он, встревает и она. То, что связано с ним, неминуемо должно коснуться и её.