мы встретимся вновь

      Смерть — это обыденность. Они наверняка происходят по нескольку раз за день. Да, грустно, но что поделать, чего тут бубнеть.       Так себя убеждала Саша, стоя около граненной плиты с черно-белым портретом матери. Несколько раз она пробегается по выгравированным буквам имени и числам, гласящим о датах рождения и смерти. С фотографии мать улыбается глазами, сверкает ими в Сашино сердце. Сейчас на фото она выглядит живее дочери: Саша пустыми глазами сверлит надгробие.       Мимо пролетает воронья стая.       Плечом она чувствует касание, когда дядя подходит сзади.       — Саш, — Хрипловатым голосом он начинает. — Я.. не умею говорить слова поддержки, но.. — дядя останавливается, думая над следующими словами, и пытается подобрать нужные. — ..твоя мама была очень хорошим человеком, честно говорю, — конечно, ведь он с ней прожил почти всю жизнь. Он же, в конце концов, ее брат.       Кимберли — самая лучшая старшая сестра. Самая солнечная женщина, которую он только мог знать и которая, к сожалению, угасла. Потухла, как встречная комета в космосе: быстро загорелась и исчезла в небытие. Свет солнца ослабел, а после и вовсе пропал навсегда. И сейчас ее лучик стоит рядом с ним, норовя повторить судьбу матери.       — В общем-то, все будет хорошо, мелочь. По крайней мере, я рядом.       И в ответ ему слабоватая улыбка от племянницы, на которую он разводит руки для объятий. Он не позволит ей потеряться во тьме. И "лучик" сейчас льнет к его рукам, пряча никакущее лицо в его плече.       — Спасибо, дядя Хаскер.       Племянница для Хаскера — уже последний оставшийся дорогой ему человек. То, что осталось от Кимберли, ее наследие. Он слышал ее первый плач. Он сидел с ней, пока Кимберли было плохо после родов, а позже оставался сидеть с девчушкой в ее первые месяцы жизни, а уже после и годы. Ее первое слово — "дядя", тот, к кому она тянется — дядя. Он подарил ей на пятый день рождения кота в качестве питомца. Покупал любую крутую шляпку, на которую она укажет пальцем. Он посчитал хорошей идеей отправить девочку в театральный.       Он не знал, почему девочка тянулась к нему больше, чем к родным родителям. Не знал, почему сам продолжал лично просить Кимберли взять ему племянницу на прогулку.       Хаскеру не хотелось заводить семью собственную. Он привык, что женщины его бросают. Привык иногда проводить ночь с безликой красоткой из бара. Ему бы снова игральные карты в руки и подожженную сигару. Много алкоголя, чтобы забыть свои проблемы и забыться самому. Ему бы ночной Лас-Вегас и горящие огни казино. Он говорит себе, что утратил возможность любить. Только вот маленькая племяшка в котячьей шапке и клетчатом сарафанчике удивительно хорошо вписывается в этот взрослый мир обмана и неудач. Потому Хаскер наскоро сообщает Кимберли о том, что ее творение сейчас уматывает с ним в очередное путешествие, ведь хочет показать малышке весь мир.       И когда Кимберли теперь не более, чем бездыханное тело под землей, он должен беречь ее ребенка вместо нее. Сохранять ее свечение, сколько понадобится. В его руках маленькая звезда, которую легко можно потушить. И он постарается, чтобы в девчачьих глазах оставался родной блеск, чтобы она жила счастливо.       Грубой ладонью он проводит по взлохмаченным чернюшным волосам. Смоляные глаза с замыленным взором глядят на него с малой крупицей надежды.       — Пойдем, тебе надо поесть, а то осунулась вся.

***

      Друзья познаются в беде, так?       Библиотечная тишина разрывалась девичьими всхлипами. Сидя за рядами книжных шкафов, Аластор держал за подрагивающие плечи подругу. Согнулась она в три погибели, норовясь залезть уже и под стол. Пока что он мог только поглаживать ее по предплечьям, таким образом поддерживая.       Он взаправду запаниковал, когда на уроке литературы, на котором им выдали задание написать сочинение про маму, из глаз сидящей рядом с ним Саши совершенно внезапно полились горючие слезы. Они начали капать на ее тетрадь и на только что написанную тему урока, размывая криво выведенные буквы.       Да, Саша была очень эмоциональным человеком, наверное, даже слишком. Могла расплакаться буквально из-за любого котенка на улице — "Ал, ну он такой одинокий и брошенный на произвол судьбы" — или из-за событий в сюжете книги — "Как Онегин мог так поступить с Татьяной?". Однако слезы на ровном месте без какой-либо на то причины — даже для его подруги перебор.       Чтобы ее слез не видели одноклассники, потому что Саша бы этого точно не хотела, Аластор отпрашивает их двоих с урока по причине плохого самочувствия. Ведет он ее по школьным коридорам в библиотеку, где будет тихо, спокойно и ни единой души, которая могла бы им помешать.       И вот он до сих пор придерживает ее плечи, гладит по спине в успокоительном жесте, пока она мимолетно содрогается. Аластор впервые видит Сашу такой: разбитой, бьющейся в безостановочной истерике, будто бы сломленной. Он хотел было высказать ей слова поддержки, но решил, что лучше будет просто промолчать. И Саша всегда будет благодарна Аластору, что он — просто великолепный слушатель. Он не станет лишний раз допрашивать, а подождет и спросит позже.       За окнами маячат вороны.       И вот, когда рыдания утихли, а лицо чуть покраснело от слез, Саша выдохнула и выпрямила спину. Она бросает на Аластора взгляд смоляных глаз — кристально чистый, неутешный и скорбный.       Аластор сам ее обнимает. Ведь понимает, что ей сейчас это нужно больше всего, даже если она об этом не скажет. Находясь в кольце из его рук, она клонит голову к его.       — Что произошло? — он продолжает гладить ее спину, скрытую школьным пиджаком и рубашкой, пытаясь нащупать позвонки. В ответ Саша слегка сжимает ткань на его спине. В ответ она молчит. Рассказать хочется, но комок в горле слишком мешается.       — Да так, — "-все нормально" застревает поперек горла. Аластору врать, что все в порядке, не хотелось. Потому что Аластор — ее лучший друг. Он рос с ней с рука об руку, сидя за одной партой. Он знает о ней все также, как и она выучила его наизусть. При этом, будучи в курсе всех ее скелетов в шкафу, он по-прежнему любил ее и оставался на ее стороне. Аластор проживал с ней все те истории, которые она рассказывала подругам.       И Аластор рад быть ее лучшим другом. Потому что Саша — оживший фейерверк. Она — человек-оркестр, умело совмещающий в себе все: и театр, и живопись, и музыку. Она была самой яркой звездочкой в школе, выделяясь в толпе безликих школьников. С ней всегда есть о чем поговорить, ты ей слово — она тебе сотню. Аластор, когда вырос и стал осознаннее, понял, что Саша — идеальный человек для него. Разговорчивая, остроумная, многогранная.       Ему повезло с ней, как и ей с ним. Он вовремя поддержит и в нужный момент помолчит. Она же с уважением отнесется к его личным границам.       И теперь с уважением она отнесется к их дружбе. Вздыхая и собираясь с силами, она начинает:       — Ал, меня здесь вскоре не будет, — тыльной стороной ладони она вытирает скопившиеся в уголках глаз слезы. Друг смотрит на нее с немым вопросом. — Отец увезет меня обратно в Советский Союз.. Мама уже лежит в земле сырой, поэтому сейчас его здесь ничто не держит.       Выражение Аласторовского лица вмиг ломается: брови еле видно дергаются в шоке, а из расслабленной улыбка его сразу меняется на напряженную. "Меня не будет" — эти фразы выстреливают в его мозг автоматом. Саши не будет рядом. Он не будет видеть больше эту криво отстриженную челку, слушать ее нескончаемые разговоры о новом прочитанном романе или ее реплики в театральной постановке. Он будет один.              — Как так? То есть.., — Аластор теряется. Именно сейчас он не знает, что сказать, он не может подобрать слова. А что сказать? Как убедить подругу, что все будет в порядке, если он не может убедить самого себя? — Ну.. все будет хорошо.       Вот это его "все будет хорошо" вышло настолько хилым и хрупким, что даже легкомысленная и доверчивая Саша не поверила его слабой поддержке и кривой улыбке.       — Не будет, Ал, я уезжаю в другую страну! Я буду за сотни, нет, тысячи километров от тебя! — Аластора удивляло, как Саша, до этого взахлеб рыдающая в его плечо, могла через секунду уже впасть в отчаянную истерику.       — Cаша-       — Я лишусь еще одного- нет, двух самых дорогих людей в моей жизни! — полосатый галстук колышется, когда Сашина фигура вскакивает перед парнем.       Для Саши не было исхода печальнее, чем остаться жить одной с отцом: тот спрячет ее от всего мира под десятью замками и будет ждать ее совершеннолетия, чтобы к этому времени подыскать кандидатуру на роль ее будущего мужа. Ему было легче всего просто сплавить дочь левому человеку и избавиться от ненужного рта в доме.       Поэтому Саше так страшно переезжать. Она станет одинокой марионеткой в руках отца, а позже превратится в безликую куклу у алтаря. Такой судьбы она себе не хотела. Саша жаждала и будет жаждать свободы. Ей хотелось властвовать в царстве масок, стать самой богатой теткой и жить беззаботно и припеваючи.       И Аластор это понимал, придумывая план помощи Саше в ее освобождении.       — Все будет хорошо. Мы будем в порядке, — и говоря ей эти будто бы прощальные слова, он обещает ей ее желанное "долго и счастливо".

***

      Только услышав слова Емельяна про переезд, Хаскер впал в ступор. Кружка пива ставится на стол, а на лице бармена читается недопонимание и уже скорое возмущение.       — Че это ты вдруг решил сфинтить на родину?       — Кимберли мертва, Хаскер. А без нее Америка уже не та, — Емельян крутит в руке сигару и смотрит рыбьими глазами на брата его почившей жены. Тот только фыркает. — И присмотри, чтобы Александра собрала все свои вещи и ничего не оставила здесь.       — Погоди, — в золотистом напитке отражаются нахмуренные густые брови Хаскера. — Малышку с собой ты не заберешь. — и смотрит сурово серыми глазами.       Ну уж нет, на этот раз Емельян не заберет себе еще одного дорогого Хаскеру человека.       — Хаскер, Александра — моя дочь. Поэтому в Союз она едет со мной. Это не обговаривается.       Один раз он уже так прикарманил себе звезду, а потом сам же ее загубил. Хаскер не может позволить этому уебку сломать еще одну звездочку.       — Да плевать мне, что она твоя дочь! Ты же ее погубишь!       — Хаскер, замолчи.       — Девочку ждет сцена, Емеля. Она создана для того, чтобы быть признанной всем миром, она — в будущем великий человек!       На дубовую поверхность с громким и, казалось бы, оглушающим звуком Емельянов кулак приземляется с завидной скоростью. А бармене закипает ярость.       — Разговор окончен.       Он обязательно вытащит малышку из того пиздеца, который ее ожидает. Ведь девочка была рождена для лучшей жизни.

***

      Стены с наискучнейшими и самыми старыми обоями вокруг нее будто сужались с каждым днем. Она ощущала себя пациенткой психдиспансера, вокруг которой кружат врачи, а белые стены давят, как и смирительная рубашка. У старого отца-клептомана в особняке было пыльно: Саше хотелось выдрать глаза от лезущей в них пыли. И одновременно этой старостью она хотела задохнуться. Ведь смерть всяко лучше, чем нахождение здесь.       В качестве смирительной рубашки выступало обычное черное платье в пол, а пыткой было играть на домашнем пианино. Отец хотел, чтобы ее будущий муж мог в любой момент расслабиться под успокаивающую музыку. А Саше бы сейчас не этот стягивающий движения наряд. Ей бы облачиться в легкую рубашку, брюки и плясать на барную сцену. Снова шутить анекдоты, снова кадрить девушек на спор в облике парня. Ей бы в руки сценарий следующей постановки с ее персоной в главной роли. Ей бы снова подпевать вместе с Аластором под джазовые хиты, доносящие из радио.       Ей бы заново ощутить свободу.       К сожалению, для ее отца такого слова, как "свобода", не должно было существовать.       — Саша, — опять эта приевшаяся хрипотца. — Лажаешь по нотам.       Ну все, опять ебля мозгов поучительная домостройная лекция о том, как будет страдать ее будущий жених, имея при себе такую жену, как она.       — Вот ты хочешь, чтобы твой муж Оливер страдал, когда придет уставший с работы и захочет отдохнуть? — свое "да" Саша не озвучивает.       — Нет, отец.       Как же достало.       — Тогда почему ты позволяешь себе так позорить меня, когда пропускаешь клавиши?       Заколебало.       — Потому что я задумалась, отец.       — Опять задумалась о том маменькином сынке Аласторе? Или о свое пропойном дяде Хаскере?       Заебало.       — Об обоих, отец.       Бесит. Невероятно.       — Запомни, их для тебя больше нет и не существовало. Ты теперь живешь в Советском Союзе. Я все еще тебя опекаю, я все еще твой родитель, а значит ты все еще принадлежишь мне. Уяснила?       Саша челюсти в ярости сжимает, но внешне злость не показывает и преспокойно кивает. Кулак, если честно, чешется врезать ему в рожу. Потому что нельзя так. Не справедливо держать ее на цепи, когда она наоборот хочет расправит крылья.       Не справедливо и заставлять ее забывать родных людей. Они, дядя Хаскер и Аластор — куда более дорогие ей личности, чем этот кусок недо-домостроя перед ней.       Не справедливо отдавать ее замуж без ее согласия. Без любви, по расчету.       Не справедливо запирать ворона в клетке, когда он хочет летать.

***

      Беря трубку, Хаскер уже не ожидает услышать родной звонкий голос, сообщающий ему о том, что на свое восемнадцатилетие девчонка подарит себе такой подарок, как переезд к дяде в Новый Орлеан. Что она уже находится в аэропорте Лас-Вегаса и будет не против, если дядя ее встретит.       Вещей с собой у нее было кот наплакал: в ее сумке у нее валялись папка с документами и стопки с деньгами вместе с парочкой червонцев, ранее лежащие в отцовском сейфе. "Украла" — Хаскер догадался сразу. Его уроки с фокусами не прошли даром.       И пока Хаскер посчитывал украденное богатство, Саша не может наобниматься с лучшим другом — год не виделись. Год она терпела уже ненавистный ей звук клавиш пианино, ходила в каком-то черном тряпье и выжидала.       Выжидала, чтобы в один момент стрельнуть. Забывчивость и дурость отца сыграла е на руку. Спал он, как убитый, потому сейф был открыт за несколько секунд руками в перчатках, а в сумку денежные связки сложились еще быстрее. Стрелка на часах перевалила за полночь, что значило — теперь Саша совершеннолетняя. Она больше не зависела от родителя и могла быть полностью самостоятельной.       Подкупив работников милиции, она сбежала из страны под знаменем пропавшей без вести, а ее отец, обнаружив под утро пустой сейф, даже не подумал бы на свою дочь, которую по словам милиционеров "похитили". Оливеру, выбранному кандидату на роль Сашиного будущего мужчины, он скорбно сообщает о пропаже невесты, на что светловолосый юноша отвечает подозрительным блеском в глазах.       И теперь, когда ее ноги ступают по Новоорлеанскому асфальту, а рядом с ней идут дядя и лучший друг, Саша опять чувствует свободу.       Жить она начинает у дяди в его небольшой квартире. До этого почти всегда пустующая квартирка с вечным бардаком и мраком с приездом Саши оживает: старые и абсолютно скучные занавески серо-буро-малинового цвета отправляются на помойку вместе со всеми пустыми бутылками и банками. На подоконник ставится маленькая вазочка с сорванными с клумбы ромашками, а в самой квартире становится намного светлее.       Стучащим в окно воронам Саша каждое утро насыпает зерен в кормушку.       Она устраивается на работу в театр, пройдя кастинг, попутно зарабатывает, будучи щоуменом, и учится барному делу у дяди, чтобы потом выйти на вторую работу. Спизженный бюджет отца конечно очень помогал, но надо было учиться самостоятельности.       Каждое утро начиналось ровно в шесть утра — Саша спешила на автобус, чтобы успеть к открытию булочной за синнабонами. А после бежала на весь день в театр повторять постановки и готовиться к вечернему спектаклю.       Для Аластора стало ежедневным удовольствием заходить на выступления Саши, иногда даже не зная названия постановки. А иногда заходя только из-за молодой актрисы, потому что хотелось полюбоваться реальным искусством. На радиотрансляциях Аластора стали чаще звучать более романтические песни, сам он чаще затрагивал любовные темы в своих разговорах со слушателями, что было довольно непривычно. Самому радиоведущему хотелось бы узнать причину.       Хотелось бы понять, почему при долгожданной (они не виделись год) встрече он был так рад ее объятиям. Почему он продолжает ежедневно по утрам забегать в пекарню за булочками, почему отменяет все дела ради одного вечернего спектакля. Почему он чувствует такую легкость с ней и счастье.       Почему в сердце у него расцветает весна при одном лишь взгляде на лучшую подругу.       Он знает о ней все, и теперь понимает, что это "все" он безоговорочно любит. Любит ее волосы, коряво подстриженные, любит ее улыбку и глаза со бесноватыми смешинками в ним, любит созвездия из родинок на ее теле. Ему нравится, что в его голове она ассоциируется с джазовой музыкой, летом и маминой джамбалайей. Нравится в ней ее нескончаемый задор, ее яркость и громкость.       Аластор знает Сашу еще со школьных начальных годов, когда у девочки еще была на голове котячья шапка, а за руку ее держал дядя с букетом астр для классного руководителя.       У Саши глаза карие и такие глубокие. Аластор не любит сладости, но в этот шоколад он готов окунуться с головой. Он готов каждый месяц снова отстригать ей челку. Постоянно перезавязывать ей галстук, потому что она их она завязывать не умеет. Она — единственная, с кем он может и хочет говорить без умолку. Единственная, чью гиперактивность он может терпеть.       Сашу он любит, и любовь эта взращивалась с малых лет.

***

      — Еще раз повтори.       — Оливер, меня зовут Оливер.       Зеленоватая муть глаз сверлит ее персону. Саша прищуривается (у нее плохая память на лица) и признается себе мысленно, что где-то она его видела.       Блондин, зеленые глаза, вытянутое лицо, смазливость и родинка у глаза — все, как на портрете, который показал ей отец, причитая что-то про ее будущего мужа. Все совпадало с отцовскими описаниями. И имя. Его она, наверное, не забудет.       Ладно, Саша, зеленоглазых блондинов Оливеров по миру гуляет много. Это совпадение.       — Хорошо, я запомню, — на этом разговор с новым коллегой Саша предпочла завершить.       Оливер тоже запомнит. Он хорошо запомнил свою будущую жену, которую он так добивался и даже смог выцыганить у ее собственного отца за деньги родителей. Александра пусть и не мисс Вселенная, но когда Емельян Воронцов по воле случая представил ему свою дочь, он понял, что Александра — та, которой он хочет обладать.       Он все это время искал свою судьбу, свою музу и вдохновение. Она — сокровище, которое он, как пират, желает присвоить себе, а позже огородить от всего мира. Оливер понял с первого взгляда, что Александра теперь должна быть его.       А Аластор с первого взгляда заподозрил в Оливере нехорошего человека.       Сашу, свою Сашу, он в обиду не даст. У Аластора на готове всегда с собой кухонный нож, он знает тысяча и один способ, как удушить, утопить и скрыть труп человека. Он знает все приемы самообороны. Его руки помнят, как защищаться и защищать. Интуиция в его голове выкручена на максимум. Ведь для серийного убийцы не знать и не уметь вышеперечисленное — совсем срам.       Его руки уже давно окрашены кровь, которая для его глаз остается несмываемой.       Он — убийца. Он — тот, кто отнимает у людей жизни. Первой жертвой стал его отец, терроризирующий мать. Второй стала его совесть.       Он знал, что им движет, когда топор в руке замахивался над очередной разинувшей в страхе рот жертвой — за ним гонятся, следят, идут по пятам. Его молодой мозг точно знал, что хотел, когда обращался к духам Лоа — месть отцу за все то, что он творил с матерью. За жестокость отвечают жестокостью.

***

      — Ал, а что это за пятнышко?       Его сердце пропускает удар в страхе.       — Какое?       Достав карманное зеркальце, она пальцем указывает на бордовые пятнышки, идущие млечным путем со скулы до воротника рубашки. Между ними повисло до ужаса неловкое и поедающее их обоих молчание. Саша молчала в выжидании ответа, а Аластор — из-за настигнувшей его паники.       Блять. Блятьблятьблять.              — Это я сегодня порезался бритвой, — он честно надеялся, что Саша уведет этот пристальный взгляд.       — А брился ты в рубашке? — еще раз тревожно дрогнув, на ее вопрос Аластор кивает в согласии. И Саша верит. На этот момент.       И она продолжает верить его оправданиям. Даже когда обнаруживает у него с собой кухонный нож. Когда им же он защищает их обоих от пьяных мужчин из бара, среди которых она мельком замечает светлую шевелюру. Саша под адреналином хватает его на руки, а после, перевешивает его тушку через свое плечо. Ноги несут ее в Аласторовскую квартирку, а ее владелец пытается зажать рану на бедре, оставленную пьяницами.       Пролетая переулки, она наконец-то оказывается напротив знакомого подъезда. Она знает каждый лестничный пролет в этой многоэтажке, знает, что ключ в замке проворачивается три раза, что на его ключах есть олений брелок, который она же и подарила.       Знает каждый угол в его квартире, знает, где находится аптечка. Она садит его на свободный стул, стараясь не задеть все еще кровоточащую рану. Бинты Саша накладывает аккуратно несколькими слоями. Саша не скрывает того, что в легком ахуе. Замотав, она привстала: от выхода до кухни их преследовали кровавые пятна. Надо бы убраться.       — Я в ванную за шваброй.       — Хоро-       Не хорошо. В его ванной стены уже не отмываются от брызг крови, вся комната уже пропахла металлом. А в самой ванне откисало тело парня, с которым Саша недавно разосралась. Жертва была вспорота от глотки до живота, глаза он ему выколол, а в рот запихал салфетки. Все маты и крики парня Аластор запомнил. Они въелись ему в душу, как и крики других жертв, когда он снова проводил ритуал по вызову духов Лоа.       Игнорируя режущую боль в бедре, он, хромая, ищет дверь в ванную.       Она не должна увидеть.              Не должна знать.       Если она узнает, то ему придется ее убить. Саша сто процентов побежит в полицию, и тогда Аластора упекут за решетку. Он потеряет и ее, и свободу — все то, ради чего он живет, и что любит больше всего.       Если бы ему под дулом пистолета приказали зарезать лучшую подругу, он бы выхватил револьвер и застрелился. Сашу он убивать не хочет и не станет.       Поэтому он бежит, бежит, чуть не спотыкается..       И застает, как Саша, будто заколдованная, пялится в центр ванной, застыв в проходе. В нос вновь бьет слишком резкий металлический запах. Не успел.       Дышится тяжело. И не из-за запаха.       — Саша-       — Это Майкл? — у Саши голос чуть приглушен, но в могильной тишине Аластор слышит ее четко и ясно. На его "да" она неожиданно издает смешок. А за ним еще один, и еще. — Что ж, не ожидала я, что воровка и убийца найдут друг друга при таких обстоятельствах.       И поворачивается она к нему с бесноватым бликом. Теперь в ее глазах больше не было той несерьезности и веселья. Карие радужки замылились кровью, и Аластор мог поклясться, что видел, как на глубине карих очей зарождается безумный огонек.       Она подходит ближе и опускается на колени.       И улыбается. Аластору она хочет улыбаться вечно. Их годовое расставание принесло ей невыносимую скуку. Она слишком скучала, чтобы сейчас все испортить. Они слишком долго вместе, чтобы за эти полчаса стать друг другу незнакомцами. Да и ее сердце не позволит сдать лучшего друга полиции. Она слишком.. любит? Ей в нем нравится все — шутки, улыбка и ласковые глаза.       Ей хочется не выпускать его из своих рук. Держаться за руки. Чувствовать, как в груди просыпается весна. Ей хотелось сделать их обоих счастливыми.       — Я никому не расскажу. Обещаю.       И Аластор верит.       Тишину разрывает воронье карканье.

***

      — Что б ты знала, я иду на это, только потому что ты моя племяшка, — перетаскивая коробки с холстами красками, книгами и сценариями, Хаскер внутренне не хотел, чтобы девчонка переезжала к своему дружку. Он не хотел снова чувствовать одиночество. Он хотел бы, чтобы Саша осталась жить с ним, но не может. Он не желает отнимать у племянницы ее свободу. Он не станет запирать ее клетке, а наоборот выпустит во взрослый мир, помолившись за ее счастье и благосостояние ее на всякий случай.       И молитва на самом деле была к месту.       Их признание ему в том, что Саша бессовестно ворует, а ее уже сожитель Аластор беспощадно убивает людей, произошло в баре. И в дяде Саша не сомневалась — он также пообещал держать все в тайне, при этом прибывая немного в ахуе. Грубой ладонью мужчина устало гладил племяшку по голове, пока она тараторила благодарности.       Хаскер выдыхает никотиновый дым от сигары и обнимает Сашу покрепче. Главное, чтобы девчонка была счастлива. Пусть даже если ее счастье заключается в присваивании чужих вещей себе и клептомании, если ее счастье — это слетевший с катушек очкарик и вороны за окном по утрам.       Он продолжает прикрывать этих преступников. Продолжает заботиться о Саше на работе. Хаскер принимает то, что Саша любит Аластора, а он ее. Он хочет лишь безбожно закурить и отвернуться, когда случайно замечает их поцелуй после того, как вышел из туалета.       Откладывая окровавленный труп в сторону, Аластор буднично спрашивает:       — Что хочешь сегодня на ужин?       В домашний сейф отправляются новые стопки денег вместе с некоторыми спертыми драгоценностями.       — Ммм, была бы не против спагетти болоньезе... дядя Хаск! Спагетти будешь? — после дядиного краткого согласия она подходит ближе и одаривает его золотым кольцом и цепочкой с головой оленя. — На тебе смотрится шикарно.       — О, дорогая, не стоит-       — Стоит, — свой галстук она снимает, чуть освобождая шею. И для Аластора она сейчас такая.. уютная. В домашних брюках, без жилетки, с закатанными рукавами рубашки и завязанным вниз хвостом. Он впервые замечает ее крепкие руки (а все из-за подработки грузчиком алкоголя для дяди), уставший вид. Даже поцеловать хочется. А Аластор себе в желаниях никогда не отказывает.       Саша в тарелке ковыряется, будучи уставшей, она встряхивает плечами, вместе с которыми трепушатся и ее черные пряди по плечи — каждый день она на ногах. По черной макушке ее гладит аккуратная мужская рука с ее кольцом на руке, и гладит очень ласково и любяще. И Саше прям приятно, она льнет ближе, без стеснения обвивая руки вокруг чужой талии, и вздыхает спокойно.       С Аластором ей так хорошо. Даже если руки у обоих по локоть в крови, а на лице все еще остаются несмытыми бордовые и ярко-красные пятна. Одно из них Аластор легонько вытирает с ее лица одно из пятнышек, поворачивая ее к себе. И смотрит Саша преданно и с радостными звездами в глазах — Аластор не выдерживает. Пальцы пачкаются в крови, пока хватают Сашу за щеки.       Аластор целует слишком неопытно и слишком осторожно. Просто касается ее губ своими, что для него вещь более интимная, нежели секс. Интимная, поэтому он делится ею с ней. Потому что доверяет ей единственной.       Он слышит, как Саша медленно встает с места и сама тянется к нему. Ее ладони ложатся ему на спину, и поцелуй становится настойчивее, напористее.       Его вкус Аластор запомнил навсегда — кровь и вишня, которую Саша купила до этого. И если бы он знал, что это их первый и последний поцелуй, он бы выучил наизусть каждую деталь.

***

      Саша следует за Аластором, попутно собирая рябину с деревьев. Ей всегда хотелось сходить с другом на охоту, и вот теперь выдалось время. Начало декабря щипало нос и щеки. Аластор концентрировался на олене, а Саша оглядывалась по сторонам. Все было подозрительно тихо и спокойно, солнце светило, птички щебетали.       До того момента, пока не раздался выстрел. И не из Аласторовского ружья.       Парень, слишком погруженный в процесс охоты, не заметил опасность за своей спиной. Он не заметил, что из охотника сам превратился в добычу. Пуля почти рассекла ему в затылок, сорвав все его амбиции и планы на будущее в одно мгновение.       Выстрел прозвучал оглушительно. Поэтому Саше понабилась пара секунд, чтобы прийти в себя.       Расплывшимся взором она глядит на обагренный снег. На этот раз бордовые капли тянутся неприятной проволокой.       Осознавая ситуацию, она припадает к другу и сразу же рвет рукав своего пальто, чтобы остановить кровотечение.       — Зачем же ты жалеешь убийцу, Александра?       Этот голос Саша не забудет, хотя хотела бы. Из-за сосен выглядывает Оливер с направленным на нее охотничьим ружьем. Саша прижимает к себе голову содрогающегося друга и закрывает рану рукой, пачкая собственное пальто.       — Просто пристрели меня, — на ее удивление он отвечает ей отказом. — Почему это?       — А зачем мне это? Мне нужно было, чтобы мой соперник пал, а ты страдала так же, как и я все то время, сколько тебя добивался, — Оливеру хотелось, чтобы девушка мучалась во время смерти друга, мучалась после его смерти в одиночестве. Чтобы она рыдала горько и громко. Чтобы в истерике рвала на себе волосы.       И как будто бы своей цели он добивается. Но не совсем.       Да, теперь Аластор лежит на диване, пытаясь бороться за каждое дыхание, но все усилия напрасны. Теперь она как лучшая подруга сидит рядом, сжимая его руку и стараясь не дать слезам вырваться наружу, а вместе с дядей они ждут врачей на дом. Она знает, что смерть друга уже близка, и ничего не может сделать, чтобы его спасти. Ведь смерть — это.. обыденность.       Да, зря они держали свои чувства в тайне и забили на тот кровавый поцелуй, боясь признаться друг другу в любви. Любовь для обоих — слишком близкое, высокое и интимное чувство, которого, как они считали, они не были достойны. Но сейчас, когда смерть уже наступает, они оба понимают, что было бы счастьем быть рядом друг с другом хотя бы на последние мгновения.       В минуты смерти Аластор все еще держит на лице улыбку: слабую, кривую и дрожащую. Хотелось, на самом деле, проронить хотя бы одну слезу, но подвести Сашу он не мог. Хотелось поцеловать Сашу в лоб в качестве поддержки, но его голова теперь припечатана к диванной подушке.       И смотрит Саша на него с любовью и беспомощностью в карих глазах. Они так и остались в обмане своих чувств, не сказав друг другу последнего "я тебя люблю". Теперь это остается навсегда несказанным словом, увядающим вместе с уходящей жизнью. И грустила она не только о потере друга, но и о том, что больше не услышит его смеха, не увидит его улыбки, не разделит с ним новых моментов. В ее душе царила пустота, словно кусок ее самой был вырван изнутри.       Прискакавшее на подоконник воронье на этот раз молчит.       Голову свою она кладет ему на грудь, считая каждый стук сердца в тревоге и панике, понимая, что какой-то из них может стать последним. Ее волосы уже привычно начинает гладить его рука так медленно, тягуче и нежно. Все, что он может ей сейчас сказать — "Мы встретимся вновь, моя дорогая. Обязательно встретимся". А в ответ ему Саша обещает, что постарается, чтобы это произошло.       И ее обещание смешано с собственной клятвой о мести. В этот момент в ее груди горел огонь невосполнимой утраты, горя и ярости. В одном Оливер был не прав: плакать Саша не станет, истерить она не станет. Она придет на следующий день на работу, как обычно, будто пуля не пробивала затылок ее друга и возлюбленного.       Саша останется до закрытия театра, когда уйдут все. Все, кроме нее и Оливера. Гримерка сопровождала желтоватым светом, и гардеробом из сценической одежды. Разговора между коллегами не было, напряженная тишина разъедала мозги. Переступая через себя, Саша, старательно надевая маску, признается Оливеру в ложной любви. Она раскаивается, что выбрала не того, и предлагает покурить в гримерке. И очень рада тому, что Оливер оказался таким же, как и большинство мужчин: высокомерным и очень глупым нарциссом. И опять же, чужая глупость так хорошо помогает ей.       Спичка для сигареты "случайно" падает на рубашку Оливера под его отчаянные крики. Свечка с медным держателем отправляется на пол намеренно.       Огонь, которым Саша поджигает гримерку один в один тот, что сейчас горит в ее сердце — непотушимая месть за себя и друга-возлюбленного. Злость и желание закончить грешный спектакль. Доставая из нагрудного кармана фото дяди, она роняет одну единственную слезу и произносит:       — Покончим с этим.       А на ее обугленных костях кричат вороны.