Ведь именно в этом смысл праздника

14 февраля — день всех влюблённых. В нашей школе, как и во всех других в целом, этому празднику выделяется особое внимание. Потому что праздник тоже особенный. По крайней мере, это я понимаю сейчас, будучи подвластным своим же чувствам. Но буквально год назад, в этот же праздник я не верил. Не верил и не признавал его значимым. Влюблённость — это, конечно, здорово, но не настолько же, чтобы просвещать ей целый день? Да, я ошибался. Только вот, влюблённость выделилась не своей замечательностью, а тем, что переносить её на себе невыносимо сложно. Ведь влюбиться не всегда значит что-то счастливое. Особенно, когда ты чётко осознаёшь, что твои чувства абсолютно не могут быть взаимными. Даже на один процент из ста я расчитывать не мог. Вот при этом понимании все мечты и радости дня влюблённых разбиваются вдребезги. И становится очень больно. По-детски обидно и несправедливо. Несправедливо, потому что я вряд ли смогу полюбить кого-то ещё. А учитывая мою ситуацию…если и опять полюблю, то не факт, что взаимно. Ведь я влюблён далеко не в девушку. Хотя иногда я думаю, что было бы, если б я влюбился в Полинку? Девчонка с необычайно красивыми глазами и чёрными, как смоль, волосами. Играет на скрипке, хорошо учится…да ещё и даёт намёк на взаимность. Только ей некому быть взаимной, ведь моё сердце украл совершенно другой человек. И этот бесстыдный вор, даже не догадывается о краже. Ромка Пятифанов. Мой самый близкий друг и по совместительству похититель сердца. А также отпетый гомофоб. Как я умудрился влюбится именно в него? Ну, конечно же, на этот вопрос ответить было просто. По мимо его привлекательных черт лица, на которые постоянно пускают слюни остальные одноклассницы, он выделялся своими мозгами и качествами лидера. Умом, естественно, не в учебном плане. Например, в любом конфликте Рома мог защищать себя и остальных словами. Морально задавливать. Знал, как можно подступиться к человеку, чтоб тот делал всё, что хочет Пятифанов. И только в крайних случаях пускал в дело кулаки. Конечно, в средних классах он давал волю физическому насилию намного чаще, но с возрастом научился многим психологическим приёмам, которые усиленно использует. Видимо понял, что морально сломать человека легче, чем физически. И не ошибся в этом. А лидерские качества его только красят. Сам того не замечая, он умеет притягивать к себе людей, не смотря на то, что имеет вредные привычки и не стремиться к учёбе. И с таким набором он смог влюбить в себя практически всю женскую часть школы. Ну, и меня, Антона. Мои собственные чувства пожирали меня. Поглощали всю плоть, после чего обгладывали кости, а в самом конце трапезы, выплёвывали останки в виде нескольких косточек и оставляли себе их как трофей. Если говорить просто, то я просто не знал, что с этим делать. Мне, будто бы, однажды дали эту информацию, а после оставили всю тягость, мол, держи и разбирайся с этим сам. А как, я так и не понял. Лишь молчком глазел на Пятифанова, вглядывался в его глаза и пытался запомнить каждую деталь, чтобы его образ въелся прочно в голову. Ведь после окончания школы я ни за что не должен буду забыть Ромку. Только не его… Но окончание школы не сейчас, а влюблённость прямо здесь. Просит, чтобы её пустили наружу, ведь сидеть во мне уже наскучило. Но нельзя. Любовь к парню — неправильно. И долгая жизнь в деревенской среде дала чёткие расстановки об отношении местных к однополой любви. Так что нельзя. Ни в коем случае. И я боялся, очень сильно, что это всё вылезет. Что я однажды не выдержу и скажу кому-то. А возможно и самому Ромке, ведь ближе его у меня никого нет. Я был по натуре болтливым. Любил о чём-нибудь поговорить, но проблема была в том, что если я заболтаюсь, то выложу свой секрет даже этого не заметив. Так что рисковать не стоило никогда. А находится рядом с Ромой становилось всё более тягостно от накопившихся чувств. Звонок. Это означало начало урока. Я кинул быстрый взгляд на парту друзей, но та пустовала. Они, наверное, прийдут ко второму. Со рта слетел беззвучный выдох. Хоть 45 минут не прийдётся мучится от того, что нельзя прикоснуться к Ромкиным волосам, или рукам, или губам… — Коробка будет стоять на втором этаже, возле кабинета Географии. Свои валентинки в неё смогут скинуть абсолютно все желающие и уже завтра, в День Святого Валентина, вам разнесут послания, — Катька Смирнова воодушевлённо рассказывала про ежегодную традицию нашего учебного заведения. Она и раньше, всегда, объявляла об этой традиции так заинтересовано, ведь для неё это был отличный шанс получить новую информацию о своём и параллельных классах. Тем более, такую недоступную и трепетную, — Очень надеюсь, что вы сможете поделиться своими чувствами со своей любовью, ведь именно в этом смысл праздника. Сердце бешено застучало, стоило мне представить, как я дарю валентинку Пятифанову. Но какими бы сладкими и желанными эти мысли не были, приходилось их упрямо отгонять. «Нельзя» Ни в коем случае. Я вернулся к этой мысли уже находясь дома. Молчать я уже точно не смогу. Но говорить об этом нельзя. Язык так и чесался признаться, но нет. Нет. Ни за что. Тогда нашей дружбе прийдёт конец. А этого я хочу меньше всего в жизни. Но держать рот на замке становилось всё сложнее. А учится ещё полгода. В голове всплыли слова Смирновой: «именно в этом смысл праздника». В признании…может, ничего плохого не случится, если я всё-таки напишу валентинку Роме? Последний ведь об этом не узнает. У него обычно итак полно любовных посланий, мало ли от кого это? Но если Пятифанов как-то всё же разузнаёт…то тогда мне точно прийдёт конец. И нашему общению тоже. «Была не была» И уже спустя час я держал в руках заветный конверт с любовным признанием, проверенный мной же на отсутствие каких-то наводящих знаков. Я взглянул на валентинку до одури болезненно, понимая, что это вряд ли к чему-то приведёт. После чего, пару раз повертев в руках, трепетно прижал письмо к себе. Стало на удивление легко от того, что я изложил всю свою любовь на листке бумаги, перестав хранить всё в себе. А это было тяжело. И я носил тягость влюблённости на протяжении долгого года, с каждым месяцем всё сильнее влюбляясь в Рому. И даже слов не хватит описать всё моё восхищение этим человеком. Хотелось отдавать всего себя ему. Все свои эмоции, все свои желания, все мысли, всё тело, все трудности и счастливости. Всё ему. И больше всего хотелось получить взаимность. Самое невыполнимое и одновременно самое желанное. * * * На первом уроке меня начало трясти. От страха, тревоги и в совокупности этого от холода. Потряхивало, движения получались нечёткими, короткими и резкими. Глаза бегали по всему классу, а рукой я сжимал карман брюк, в котором покоился заветный конверт. Страшно до немого крика. Вот тот самый момент. В его кармане, в паре сантиметров, находятся все его чувства. Самые тёплые и самые сокровенные. А в паре метров от него самого сидит тот, к кому он и испытывает самое тёплое и сокровенное. Я сел чуть прямее, взял ручку в руки и начал нервно её перебирать, параллельно поглядывая в затылок Ромки. Пятифанов, утопая в собственной скуке, лежал на своих руках на парте, никого не слыша, никого не видя. Я представил, как изумрудные, словно летний лес, глаза покоятся в закрытом состоянии. Как хочется зарыться рукой в его волосы. Просто хотя бы положить её на его голову. Чтобы он не отскакивал от неё, как от раскалённой воды. Чтобы не ссылался на то, что это по-пидорски. Чтобы был только рад моим прикосновениям. Я отмахнулся от этих мыслей, поднял руку и, отпросившись в туалет, спешно вышел из кабинета. Конверт, находившийся в правом кармане брюк, тяжелил. Нервировал. Заставлял понять безисходность положения. А ещё в голове мелькала мысль, что было бы, если бы я случайно выронил его? Или его заметил бы Рома? Именно поэтому я сейчас сбегаю по лестнице вниз, лишь бы быстрее оказаться возле злосчастной коробки. Но завидев коробку, я замер. Просто смерил свою валентинку взглядом, будто надеясь, что всё это сон. Или кошмар. А может и то, и то сразу. Лишь бы не реальность… Я закрыл глаза, мысленно собрался по струнке и, наверное, даже задержав дыхание, бросил конверт в разъём коробки и тут же отскочил от почты с любовными посланиями, как от пылающего огня, и сразу поспешил обратно в кабинет, будто боясь, что меня всё же заметили. Но очутившись в кабинете я не ощутил облегчения, как изначально хотел. Стало раз в десять страшнее. Будто бы все присутствующие впились в меня взглядом. Будто бы уже точно знали о содеянном. Будто все наблюдали за тем, как я позорно мялся и пытался закинуть послание Пятифанову в коробку. Будто смотрели…смотрели…смотрели… Немного подрагивая, я дошёл до своей парты и сев на стул, опустил голову на руки, издав при этом беззвучный, но очень чувственный выдох. Если бы я сейчас был один и посреди огромного зимнего леса, то вероятно этот «чувственный выдох» превратился бы в истошный вопль. Нервы успокоить никак не получалось, тело не слушалось совсем: глаза были словно цепями прикованы к Пятифановской спине, а мысли заняты лишь им. И предстоящим раскрытием «любовной коробки», как выражаются девчонки нашего класса, обсуждающие днями и ночами кто им подарит послание и кому дарили они. А я не мог спокойно сидеть, постоянно менял положение, хрустел пальцами, то ложился на руки, пытаясь прийти в себя, то выпрямлялся словно по струнке и, скрещивая пальцы, старался слушать учителя, но всё было тщетно. На перемене перед столовой, ко мне подлетели Ромка с Бяшей, с предложением сгонять за свежими булочками, но мой ответ значился отказом. — Чего, на? Ты же всегда с нами гоняешь, Антох! — стоя над моей партой недоумевал Бяша. Рома же, сомкнув губы в полоску, просто наблюдал. Анализировал. Он так постоянно делает. — Да мне в кабинет физики нужно сходить…тетрадь сдать одну, — я придумывал на ходу. — Точно всё в порядке, Тох? — подал голос рядом стоявший Ромка. Только в течении второго урока я начал замечать, что тот тоже чем-то встревожен. Чем, я выяснить не мог. Спрашивал напрямую, но тот отмахивался, мол, тебе кажется. Поэтому я решил не тревожить Рому лишний раз. Самому тревог связанных с этим именем хватает. Я сдержанно кивнул и выдавил слабую улыбку. Но стоило друзьям покинуть стены кабинета, как на меня напала гнетущая тревога. Опять. Нервировало вообще всё. Особенно желание, пойти к той самой коробке, достать из неё своё жалкое письмецо, разорвать его в клочья и выкинуть, после чего поджечь мусорку, в которую было брошено это. Но я не буду это делать. Нельзя. Нельзя. Теперь нельзя точно. Я уже решился. Отступать некуда. Это ловушка. * * * Катя порхала по кабинету, выкладывая на парты людей послания от их купидонов. Ученики, получившие хоть одну валентинку были вне себя от счастья. Улыбки озаряли их лица, а руки тряслись от предвкушения. Рады было все. Только меня распирало от тревоги. И, на удивление, Рому. В голове даже мелькнула ревностная мысль о том, что Пятифанов написал признание в любви какой-нибудь слащавой девчонке. От такого кулаки сжались до того сильно, что ногти впивались в кожу. — Принимай, Дон Жуан, — Пролепетала Смирнова, прежде чем взвалить на Ромину парту порядка десяти валентинок. После чего староста, не забыв перед этим откинуть свою длинную косу за спину, направилась раздавать остальную писанину. Но мой взгляд был лишь на одном человеке. Рома начал неспешно перебирать все свои достоинства. Из под ног ушла земля в тот момент, когда я завидел свою валентинку в куче других. Но именно тогда, когда Рома взял в руки моё творение, к моей парте подошла Катя. — Даже тебя не обделили, Петров, — Она мне слабо улыбнулась, так тепло, что я не смог сдержать ответной улыбки, и отдала мне три валентинки. Я бы и взглядом их не окинул, но толика небольшого интереса всё же уговорила его кинуть быстрый взгляд на бумажные сердца. Все конечности онемели, стоило мне заметить на одной из валентинок инициалы: «Антону Петрову из 7В, п.р.в.» «П.Р.В.»-Правая Рука Вольтрона. Ребята ещё в классе седьмом придумали фишку, в тайных записках, подарках и тому подобное, чтобы различать кому и от кого написано ставить инициалы. Идея казалось до безумия абсурдной, но быстро стала нами использоваться. Сейчас, будучи повзрослее, мы реже маялись этой дурью, но иногда всё равно прикалывались этими инициалами. Но какого было удивление увидеть это на одной из валентинок. Я тут же схватил любовное послание с инициалами. Это был конверт, такой же как у меня. Раскрыв его, я тут же впился глазами в текст, под шум своего быстро бьющегося сердца. Руки всё также трясло, только теперь не от тревоги, а также как и у всех — от трепета и неземного счастья. Это несомненно признание в любви. Осталось только понять от кого. Ромы или Бяши. Но ответ пришёл тут же, стоило мне прочитать последнюю строчку признания: «короче, я люблю тебя. Г.В.» На моё лицо залезла счастливая улыбка. «Голова Вольтрона»—пронеслось в голове. Я с трудом оторвал радостный взгляд от письма и впился этим взглядом в Ромку, который уже на меня смотрел. В его крепкой хватке был мой конверт, Ромкины руки так же немного тряслись, а в глазах пылали бури положительных эмоций. В груди разлилось тепло. До сих пор не верилось, что шанс на взаимность был. Что оказалось взаимно. Ромка так же страдал по мне, думая, что втрескался в человека с традиционной ориентацией. Хотелось засмеяться от дикой абсурдности ситуации. Оба боялись. Оба признались. Оба сидят, лыбятся и не могут оторвать друг от друга счастливых глаз. Первым оторвался Ромка и кивнул на выход, после чего вышел под шумок радостных от валентинок одноклассников. Спустя минуту и я подорвался с места, желая по скорее увидеть его. Ромку Пятифанова. Все мысли вмиг испарились. Все страхи и опасения тоже. Осталась лишь безумно громкая мысль: «Взаимно! Взаимно! Взаимно!» Я несомненно знал куда идти. Быстро преодолев ровно двенадцать ступенек, я ступил на порог крыши. Оказавшись на свежем воздухе, лицо обдало холодным, режущим ветром. Но сейчас это не было ощутимо. Я не повёл ни едиными мускулом на лице. Мысли переполнены лишь Ромой. А улыбка, появившаяся на лице, так ни разу и не спала. Забравшись полностью на крышу, я завидел фигуру Пятифанова. Он не потягивал сигарету. Он просто стоял. И смотрел. На небо. На людей. На сторону посёлка, которая была открыта его глазу. Но услышав хлопок дверью, вздрогнул, обернулся и тут же двинулся в мою сторону. Влетел в меня, будто в свою последнюю волю и надежду, а я, тут же поддавшись всем своим чувствам, ни секунды не колеблясь, прижался в ответ, уткнувшись носом в плечо Пятифанова и вдыхая его родной запах. В такой близости аромат казался ещё острее и ощутимее. Как же приятно. — Я даже не надеялся, — немного отстранившись, воодушевлённо прошептал Ромка. — Я тоже, как ты догадался, что это я? Ромка вдруг задумался, потом улыбнулся своим мыслям и вновь взглянул на меня так тепло, что я захотел всю жизнь стоять на этой крыше и смотреть тому в глаза. — Я и не думал, что ты бы мог ответит взаимностью. Увидел этот конверт, пиздатое признание…я твой почерк наизусть знаю. Ты меня как-то по русскому подтягивал. Ну, сначала думал, мол, не стоит себя накручивать, — Пятифановский голос был тихим и оттого более завораживающим. Он затих и закончил уже шёпотом, — а потом ты, когда дочитал моё письмо улыбнулся и посмотрел на меня так, — Рома улыбнулся ещё шире, — блять, будто видишь впервые. Он замолк и принялся прожирать меня влюблёнными взглядом. До дури влюблённым. Вероятно, таким же, как и у меня. На щеках выступил лёгкий румянец, когда лицо Пятифанова приблизилось. Тот вдруг остановился, находясь прямо носом к носу, будто ожидая, что же я сделаю. Я не медля придвинулся ближе и этого хватило, чтобы слиться в бесстыдном и трепетном поцелуе. Стоило ощутить его губы на своих, как мир замер и остались только мы. Я всем телом жался ближе к Роме. Хоть бы продлить этот поцелуй навечно. Пятифанов провёл языком по моей нижней губе, прижимая меня как можно ближе к себе в ответ. Отстранившись, Рома сгрёб меня в свои нежные объятия, утыкаясь мне в висок. И я утопал в его тёплых руках так, что казалось, если не сильные руки Ромки, то я обязательно бы упал. Я устало взгромоздил свой подбородок на Пятифановское плечо и рвано выдохнул, всё ещё не веря собственному счастью. — Я тебя очень сильно люблю, — Глухо, но так, чтоб слышал Антон, прошептал Рома. Откровение отдалось трепетом в грудной клетке. — Я тебя тоже. Слова дались чертовски просто. Буквально сами и вылетели из моих уст. И теперь не было тревоги или страха. Был лишь Ромка. И я понимал, что нужно многое обсудить, но это подождёт, ведь теперь, когда они наконец-то вместе, у них есть вечность. Взаимно!