Курсивом

      У твоих инициалов эхо тысячи вокзалов, ты знала?       Ну, теперь-то знаешь.       Помню, как ты кружилась юркой синицей в тесном подземном пешеходном переходе – громкоговорители вещали о воздушной тревоге, – и смеялась, перекрикивая шум, что я буду из-за этого тебя стесняться.       Ни в жизнь.       Твоя одежда пахнет-пропитана креозотом, когда обнимаю: обожаешь кататься в метро, напевая себе песни под нос. А на вороте пальто – значок чемодана с выведенным на нем курсивом красным люблю. Ты так любишь путешествия.       А я тебя.       Стальные птицы больше не летают – ты убеждаешь меня, что нужно уезжать. Я же в мыслях думаю, что мы опоздали; не говорю вслух – почему? – расстроишься.       Ну и что, что город в котле? Мы будем в нем, как стойкие муравьи, до последнего вздоха бороться, да? Не плачь, солнце, это ведь шутка; мы не умрем – выберемся; рано ещё нам ложиться в землю.       А шутка ли?.. У слов почему-то привкус пепла и соли.       Когда иду по рыхлой обочине, проваливаясь по щиколотки в грязь – я желаю лишь одного: добраться к тебе живой, принести что-то более классное, чем пачку сухарей. Магазины все давно закрыты, но мне удается найти небольшую коробку чая в ларьке в старом центре. Там тетушка очень добрая, – прямо как ты, – глаза у нее стеклянные только, наполненные болью. Она отдала мне последние консервы, что остались с гуманитарного привоза месяц назад, трясущимися мозолистыми руками; сипло взмолилась, чтобы я берегла себя.       Буду, я ведь обещала.       Обещала тем, кто пытался эвакуироваться и выбраться совсем недавно, – их машины теперь вечными смятыми памятниками надгробными, железками-окурками складированы на дорогах: расстрел мирных в спину. На сетчатке – экран телефона с мигающим сообщением, заляпанный кровью, гильзы звенящие и черная шапка-решето.       Я боюсь, что если ты решишься поехать на соседской машине, то закончишь также. С другой стороны, я бы стала твоим щитом, но ты ругаешься на мою жертвенность: несильно шлепаешь меня по щекам, в попытках взбодрить.       Встречаешь меня под склонившимся козырьком подъезда – из-под всех слоев шарфа виднеется только красный нос и уставшие глаза – разжигаешь костер чем ни попадя; найденный погибшими соседями с третьего, мангал обуглился от того, насколько сильно ты желаешь прокипятить воду, принесенную мной с речки.       Ты целуешь меня напористо, жадно, как в последний раз.       Тихо так во дворе. Только лишь укутаны в дым, горят-лопаются многоэтажки напротив. Но ты не боись – вскоре они остынут, почернеют сажей-плющом, будут пахнуть смертью и минувшим счастьем. Мы не будем на них смотреть – тебе не нравятся надкушенные взрывами квартиры. На площадке под нашими окнами – воронка и покореженный металл качелей.       Я тебя отвлекаю поцелуями в лоб-щеки-шею, мол, а помнишь, как я носила тебя на руках, переступая глубокие лужи, где сейчас ничего, кроме разбитого асфальта; ты тогда ещё крепко держалась за меня, чуть без волос не оставила. Не упади, около уха я с улыбкой слушала.       На миг твой взгляд яснеет, и я готова сделать всё возможное, чтобы растолкать грозовые тучи над тобой.       Громкий взрыв слишком сильно напоминает фейерверки с мирного времени – прилёт в соседний район отвлекает нас друг от друга.       Я веду тебя за руку за две – готова за все двадцать две – стены, чтобы уберечь, чтобы укутать своими объятьями, усевшись рядом.       Ложное чувство безопасности греет под сердцем: ты умудряешься даже принести мне термос с чаем, который я оставила на улице. Когда возвращаешься – сжимаю крепче, стряхивая с тебя пыль и песок, а ты улыбаешься.       Говоришь, что радио заработало; что пыталась узнать новости; что один процент зарядки телефона потратила на звонок волонтёрам.       Надежда всё же тлеет – горит праведным огнем – не собирается тухнуть.       И уже как неделю вчерашний чай на столе плесенью порос. Смешно, правда? Всё погибает, а тут своя экосистема цветет.       На балконе – стекло в трещинах; и сигареты. Они твои. Бычки там тлеют до сих пор. А в коридоре – ты.       Воют сирены уже сутки, но это меньше, чем я не сплю. Переживаешь? Не стоит.       Ты надела белое платье, жаль, что никто, кроме меня, его не увидит: я бы похвасталась, насколько мне повезло с тобой. Мои белые кроссовки – единственное, что похоже на праздничное, и подходит к твоему наряду; становятся серыми, когда ступаю по бетонной пыли.       Протягиваю руку – кладешь свою ладонь ответно. Я бы надела на твой безымянный палец кольцо, если бы оно не было погребено под завалами.       Помехами шумит радио – что-то едва различимое, без слов. Шипение это похоже на ритм вальса, и я делюсь с тобой сей догадкой.       Ты подходишь ближе, марая подол платья.       У тебя над бровью свежая царапина, и я поражаюсь, почему не видела её раньше. А ты грустно так на меня смотришь и ласково произносишь, что выходила меня, когда нашла без сознания около очередного кратера, но не от метеорита.       Это получается, у меня контузия глаз? Я ничего не помню, да и неважно уже. Но кто же тебя убережёт, если я ослепну?       Мои страхи прерываются твоей любовью.       Если ты собьешься, я помогу. Решаю, что наш ритм ни за что не сбить, пускай ноги путаются, но твою фигуру, твой образ вспомню даже в следующей жизни, если таковая имеется.       Вальс под взрывы, но нам не громко. А, возможно, просто я не слышу, но это теряет всякий смысл. Главное, что ты посмеиваешься, ведёшь меня в такт, чтобы я не отставала. Ты переступаешь осколки, плавно качаясь у меня в руках.       Выживу ли? Неважно. Пока я вижу тебя, танцующую и прекрасную, держа твои теплые подрагивающие руки, – могу остаться здесь, среди руин нашего дома навечно.       Это театр только двух актеров – нас с тобой.       Пауза. Мгновение-глушитель. Боль.       Почему-то уши закладывает и веки свинцовыми становятся; откашливаю землю вместе с бордовыми згустками: последним, что я вижу мутно, становятся твои слезы на моих окровавленных кроссовках, горячие пальцы на моем лице. С каких пор у меня в груди обломки?       Ты плачешь. Сначала и потом.       Но потом от счастья, конечно: твоя интуиция никогда тебя не подводила; потому что где-то вдалеке за пеленой – крики прибывших волонтёров и медиков.       Получается, зря я ворчала – ты звонила не напрасно, ха-ха.       А когда меня выписывают из больницы – на твоём новом пальто всё ещё висит значок люблю.