Ромашки.

Антонова поднималась по темной лестнице в подъезде, кое-где лампочки на этажах перегорели, но иногда попадались и те, которые всё же тускло светили, изредка мерцая. Запах сигарет и сырости, ставший уже привычным всем жильцам, разносился по дому, пропитывая каждый кирпич, подоконник, дверь. Он вгонял блондинку в ещё большую тоску, апатию, не давая расслабиться и выбраться из мыслей, пожирающих изнутри. Валя опустила глаза в пол и поправила сумку на плече, что сползала с рукава пальто. Держась одной рукой за перила, девушка сжала во второй букет ромашек, чей травяной запах уже пропитал ладонь и оставил на ней желто-зеленые пятна. Стук каблуков разносился эхом, отдавая в голову, будто маятник часов. Наконец дойдя до седьмого этажа, Антонова нащупала в сумке ключи и, вставив их в замочную скважину, сделала два оборота. Блондинка пересекла порог квартиры и включила свет в прихожей. — Привет, — мужчина скрестил руки на груди и облокотился на стену, — поздно ты. — Привет. — Валя устало улыбнулась и нагнулась, дабы расстегнуть молнию на сапогах. — На работе завал, Степ, ты же понимаешь... — Девушка повесила пальто в шкаф, стряхивая с него невидимые пылинки. — Маргоша спит? — Завал... — Степан демонстративно закатил глаза и, сняв очки, протер лицо ладонью. — Маргоша спит, да. Спрашивала, где мама, скучает по тебе. И я скучаю. — Я понимаю, просто... Работы очень много, завтра выходной, может, погуляем? — Антонова погладила мужа по плечу и взглянула ему в глаза, подняв голову, стараясь обнадежить его. — Валенька, я работаю завтра. Ты опять со своим веником... — Мужчина кивком указал на букет в руке блондинки. — Не называй их так. И Валенькой меня не называй, я же просила. — А я тебя о чем просил, ты помнишь? Время вместе провести? С дочерью поговорить? Поужинать со мной? Антонова, тебя дома не бывает, у тебя от жены только штамп в паспорте. — Я понимаю, но ты меня тоже услышь, работы очень много, я просто... — Что ты просто? — Перебил мужчина блондинку. — Ты просто бросила ребенка и меня, а я ведь люблю тебя, слышишь? А ты... ты вообще помнишь о моем существовании? Дочь? Ты знаешь, что она плачет по ночам? Ты знаешь, что она ждёт тебя до последнего? Ты в курсе, что она занимает первые места на конкурсах? А что она староста, ты знаешь об этом? Что она побеждает во многих олимпиадах, что учится на пять, что хочет стать врачом, как... — Стёпа замолчал на секунду, — как мама. — Он надел очки обратно и отстранился от девушки. — А у мамы — работа. — Я очень люблю вас, но у меня действительно много трупов, незакрытых дел, я же одна осталась. — Валя сложила руки на груди и, с трудом сдерживая слезы, потирая нос, старалась оправдать себя, хотя прекрасно понимала, что никакие оправдания ей не помогут. — Что ты делаешь? Любишь? Я думал, ты любишь трупы вскрывать, экспертизы проводить. — Не говори так, пожалуйста, я очень-очень люблю и ценю тебя, Маргошу, нашу семью. — Валя закусила губу, все ещё пытаясь не разрыдаться. — Семья... — Усмехнулся мужчина. — Если бы ты дорожила нами, то, наверное, не уходила бы на работу с восьми до одиннадцати, имея всего три-четыре выходных в месяц. — Прости меня. Скоро найдут второго патологоанатома, станет легче, я буду чаще появляться дома... — Да-да, конечно, обязательно. Который год то ищут? Второй или, кажется, третий? — Мужчина сложил руки в карманы трико и направился в спальню. — Спокойной ночи, Маргариту я в школу отвезу. Стёпа скрылся в спальне, оставив Антонову в прихожей. Девушка сжала губы и всхлипнула, слезы предательски потекли по щекам, оставляя за собой черные из-за туши дорожки. Валя на цыпочках прокралась в детскую, где, уткнувшись носом в плюшевого зайчонка, мирно спала девочка лет одиннадцати. Блондинка приблизилась к кровати и села на корточки, аккуратно поглаживая дочь по голове. Соленые капли не переставали бежать из глаз Антоновой, скатываясь на нежно-фиолетовую простынь. — Маргоша... Я очень тобой горжусь! — Шептала блондинка, улыбаясь сквозь слезы и стараясь не разбудить дочь. — Я люблю тебя больше жизни, ты самая лучшая девочка во вселенной. Прости меня за все, Маргош, прости, если сможешь. — Антонова склонилась над малышкой и поцеловала ее в лоб, а после, ненадолго положив букет ромашек на пол, накрыла девочку одеялом по самые уши и, подняв цветы, вышла из комнаты. Прокравшись на кухню, блондинка включила светильник, висящий над обеденным столом и потянулась на шкаф, который расположился над плитой, чтобы достать с него вазу. Обхватив её ладонью, девушка включила кран с холодной водой и, набрав ее в сосуд, поставила туда букет, а после оставила всю эту композицию на столе. В полумраке, надеясь лишь на тусклый свет, что проливал в помещение ночник, девушка стала шарить по тому же шкафу, ища что-то ещё. Спустя несколько секунд, тонкие пальцы Антоновой наткнулись на какой-то конверт, бумажную карточку или рисунок. Глаза Вали округлились, и она стянула загадочный предмет, сдувая с него пылинки. Это оказалась фотография, сделанная достаточно давно. Сев с ней за стол, блондинка дрожащими руками ухватила фото за край и стала разглядывать, стирая слезы с щек, не давая им упасть на клочок бумаги. Антонова уставилась на снимок, из которого на неё смотрели две улыбающиеся девушки. Одной из них была сама Валя, только лет на пятнадцать моложе, а второй оказалась кареглазая шатенка, приобнявшая блондинку за талию, одаривающая всех вокруг белоснежной улыбкой. На головах обеих девушек красовались венки из ромашек, фото сделано где-то в поле, на закате солнца. Бумага уже потёрлась от неоднократных прикосновений, края погнулись, но Валя очень дорожила этой фотографией, стараясь сберечь при любых обстоятельствах. Холодными пальцами Антонова вновь смахнула слезинку с щеки и перевернула снимок, позади были подпись и дата, оставленные черной ручкой, не самым аккуратным почерком: "17.06.2008. Моей Валеньке от Риты. Будь счастлива!!!" Частенько блондинка покупала букет ромашек по дороге домой и сидела на кухне, вглядываясь в фотографию, все стараясь отыскать в ней что-то новое. Но, увы, каждый блик, луч, узор на одежде и тень были давно рассмотрены ею до дыр. Только та кареглазая девушка, смотрящая прямо на нее, постепенно ускользала из памяти Вали, голос её забывался, прикосновения холодных рук давно не ощущались на коже, но глаза... Её глаза навсегда остались в сердце. Такие чистые, добрые и влюбленные.