Both

      – I can be a bitch, I can be a diva...       Мастер, заслышав чужое бормотание, удивлённо поднимает голову, отрываясь от рукописи.       Обычный весенний день, ничем не примечательный в привычном свежем запахе растущих под окнами роз, тёплого солнца, попадающего в комнату через окна, и атмосферы невероятной лёгкости, обволакивающей, кажется, весь доступный Мастеру и Маргарите мир, клонится к вечеру, постепенно опуская солнце к линии горизонта.       И только один неугомонный дьявол постоянно ходит из угла в угол, бормоча что-то себе под нос и даже пританцовывая.       Мастер и Маргарита, получившие заветный покой от суматошной земной жизни, после неё, собственно, покоя не нашли никакого из-за постоянного присутствия рядом уже известного нам сатаны и его неизменной свиты. И, если помнить характеры весёлой компании, не изменилось вообще ничего: Фагот на пару с Бегемотом постоянно починяют примус, играют в шашки (реже – в шахматы, совсем иногда – в нарды), издеваются над живыми и мёртвыми и в целом веселятся как им угодно. Азазелло не даёт задержаться в доме хоть одному зеркалу, постоянно расширяя пространство до, кажется, абсолютно невообразимых размеров и иногда подтрунивая над Бегемотом, то наступая ему на хвост, то дергая за усы. Кот на это не обижается, считая это бессмысленное действие ниже своего достоинства, зато с поразительной регулярностью гадит задире Азазелло в ботинки, никак, впрочем, это не комментируя.       Воланд, честно уставший постоянно одергивать свою свиту, отмахивается от всех и сразу, закрывая глаза на каждую проделку. В конце концов, пусть веселятся. Тем более если учесть, что Мастеру и Маргарите это абсолютно не мешает наслаждаться друг другом. Друг другом и Воландом, который по обыкновению своему наслаждается рукописями, предназначенными лишь для их честной компании.       Кажется, забыли упомнить Геллу, верно? Так вот Гелла, нашедшая в лице Маргариты подругу, постоянно вытаскивает её на дьявольские тусовки, поставляет роскошные наряды и аксессуары и наслаждается обществом ещё одной женщины во всем этом мужском царстве. Безусловно, она все так же растирает колено мессира мазью, иногда, впрочем, уступая эту миссию непосредственно Маргарите или самому Мастеру, тайно наблюдая за ними в узкую щёлку приоткрытой двери. И Воланд каждый раз делает вид, что не замечает заинтересованного взгляда вампирши.       Так вот, в этот ничем не примечательный весенний день, когда солнце постепенно склоняется к горизонту, а розовые кусты под окнами пахнут сильнее, чем обычно, Воланд ходит по комнате, напевая что-то себе под нос, Мастер вновь что-то пишет, приканчивая уже, кажется, пятый карандаш, а Маргарита в соседней комнате собирается на очередной бал, примеряя шестьсот шестьдесят шестую пару серёжек, любезно подаренную Геллой. И кажется, что не происходит абсолютно ничего необычного, пока Воланд не начинает напевать какой-то странный мотивчик, подхваченный, видимо, где-то на земле.       – Мессир? – тихо уточняет Мастер, откладывая карандаш в сторону и с неким недоверием смотря на крайне довольного дьявола. – Вы что-то сейчас сказали?       Воланд ответить не успевает: из соседней комнаты выпархивает Маргарита, одетая в лёгкое, но от этого не менее роскошное персиковое платье с золотыми вставками. Рядом с ней – не менее прекрасно разодетая Гелла, причмокивающая алыми губами.       – Дорогие мои, – с улыбкой начинает Маргарита, подходя ближе к Мастеру и мягко касаясь губами его макушки, – мы с Геллой снова покидаем вас на ночь! Обещаем потом поделиться впечатлениями! Не скучайте!       – О, милая Марго, поверьте, скучать нам не придётся, – все с тем же акцентом отвечает женщине Воланд, растягивая губы в улыбке. Маргарита на это лишь звонко смеётся. Гелла подхватывает отныне несменную королеву под локоть – и вместе они выпрыгивают в окно, тут же растворяясь в лучах закатного солнца.       Мастер задумчивым взглядом провожает умчавшихся по своим делам женщин и вновь переводит своё внимание на Воланда, с чьих губ до сих пор не сходит загадочная улыбка. Решив, что ему послышалось, Мастер возвращается к своим рукописям, перечитывая последний написанный абзац.       – I can shut my mouth, or I can open wide , – отчётливо слышится после ещё одной партии неразборчивых слов.       Надо сказать, что достопочтенный Михаил Афанасьевич как-то упоминал, что Мастер знает пять языков, кроме родного: английский, французский, немецкий, латинский и греческий. И Воланд, конечно, это отлично помнит – и пользуется этим беззастенчиво в этот самый момент, стоя у полки с бюстом Понтия, прости, Господи, Пилата. Вопрос Мастера, бестолковый, но заинтересованный, звучит тихо, но разрывает установившуюся тишину на кусочки, заставляя уголки губ сатаны все сильнее ползти вверх.       В доме не раздается ни звука – Маргарита и Гелла, как было сказано ранее, веселятся на балу, Бегемот и Фагот снова где-то пакостничают, наводя страх на живых и мертвых, а Азазелло, вероятно, пьет коньяк в компании каких-нибудь давно знакомых по долгу службы чертей. Проще говоря, Воланд постарался на славу, стараясь оставить их с Мастером наедине в этот вечер. Более того, все это было организовано с соглашения Маргариты Николаевны, решившей от чего-то, что Мастеру критически не хватает его, Воланда, внимания, и эту несправедливейшую ситуацию нужно срочно исправлять. Поэтому, собственно, Маргарита Николаевна прямо сейчас купается во внимании нечисти, пока глава этой самой нечисти пытается завоевать внимание одного Мастера.       – И все же мне кажется, что вы говорите что-то, чего сами не понимаете, – робко предполагает писатель, пока брови Воланда удивленно поднимаются выше.       Дьявол тяжело вздыхает, сетуя на чужую недальновидность, и облизывает губы, со всей присущей себе величественной грациозностью опускаясь на стоящее рядом кресло.       Следует сказать, что Воланду всегда был присущ вкус: он никогда не носил растянутые треники и футболки, так полюбившиеся людям в двадцать первом веке. На теле дьявола всегда красовались самого разного кроя и цвета рубашки с необычными воротничками, ленточными поясами или рукавами самых причудливых форм. Ноги же его всегда были одеты исключительно в черные брюки, иногда в классические, со стрелкой, иногда в чуть более свободные, изредка и для особой утончённости – узкие, крепко обхватывающие бедра. Обут же мессир всегда исключительно в туфли или сапоги, лишь иногда, в особую жару, – в сандалии. Другой обуви он не понимал и не принимал в отличии от того же Фагота, от обуви которого ломились минимум два огромных шкафа (и мы не можем быть уверены, что они не расширены пятым измерением).       Сейчас же Воланд восседает в кресле будучи облаченным в свободную пепельного цвета рубаху и абсолютно черные брюки с блестящими пуговками на талии и прямыми штанинами, словно струящимися по стройным ногам. Женщины на земле, кажется, называют такие брюки «Сэйлор», но наш дьявол не то, чтобы разбирается в подобном. Все до смешного просто: ему понравилось – у него появилось, вот и всё. Но продолжим.       Несмотря на присутствующую строгость образа, ноги Воланда босы – по дому он предпочитает ходить без обуви по одному лишь ему понятным причинам. Однако сейчас все в его внешнем виде прекрасно сочетается, поспорить с этим не сможет никто. Да и вряд ли кому-то захотелось бы…       Неизменной частью абсолютно каждого, не побоюсь этого слова, демонического образа остается трость с головой Анубиса – с ней Воланд не расстается никогда. По крайней мере, Мастер не может припомнить, видел ли когда-нибудь дьявола без этого аксессуара.       И вот сейчас, одетый со всей присущей себе изящностью, Воланд вертит в руках трость, перебивая пальцами под головой Анубиса, словно почесывая его шею, и смотрит немигающим взглядом на Мастера. Выглядит действительно завораживающе, настолько, что недавно упомянутый Мастер не может отвести от такой картины взгляд. Соблазнительный дьявол выглядел еще более соблазнительным лишь в прошлом веке, когда они впервые пошли вместе в театр: сидя на троне, возвышаясь над всем «народонаселением»… Воланд еще тогда чуть не свел бедного писателя с ума коварными улыбками и позами, в которых восседал над всеми.       – I can make you moist       or I could start a fire       Do whatever cheeky-freaky-deaky       thing that you desire       I can do both, I can do both.       Мастер молчит, несколько мгновений просто смотря на Воланда, а после выдыхает сквозь в миг пересохшие губы:       – Мессир, вы же помните, что я в совершенстве владею английским?       – На это и расчет, – с некоторым удовольствием отвечает ему Воланд, с привычным акцентом мешая буквы «с» и «ч» в протяжное «щ», зная, какое влияние это оказывает на Мастера.       Мастер, надо сказать, влиянию поддается с завидной легкостью: во рту его мгновенно пересыхает как в самый разгар жары; по виску течет черт знает откуда взявшаяся капля пота; перед глазами внезапно появляется какая-то дымка; все тело замирает в сладостном томлении, словно ожидая чего-то. Ждать, надо сказать, приходится недолго.       – Я ведь по своей сути, если вы, конечно, помните, дорогой Мастер, дьявол, – вкрадчиво говорит Воланд, не изменяя своему акценту, зная, как сильно это нравится сидящему напротив него мужчине, – а дьявол, как всем известно, тот еще грешник, верно? Так вот прямо сейчас, мой дорогой, я предлагаю вам утонуть в одном из самых известных, но от этого не менее сладком грехе. Догадываетесь, о чем пойдет речь?       Мастер сглатывает, с трудом протягивая слюну по сухому горлу:       – Полагаю, мессир, речь пойдет о похоти?       Воланд растягивает губы в довольной улыбке:       – You can pull my hair       or you can give me kisses       And if you rub the lamp,       can grant a couple wishes       I can do both, I can do both.       И тогда, только тогда, Мастеру становится понятно, что именно имеет ввиду мессир.       Кресло, в котором восседает Воланд, неожиданно оказывается очень близко к рабочему столу Мастера: за одно мгновение дьявол сидит на расстоянии вытянутой руки, не стирая с лица многообещающей улыбки. Мастер боязливо сглатывает, не зная, чего ожидать.       – Вам не стоит бояться, мой дорогой Мастер, – вкрадчиво шепчет Воланд и вытягивает вперед трость, осторожно ведя острыми ушами Анубиса по взмокшей шее, скользя ниже, к свободному, расстегнутому на две пуговицы вороту. Мастер, не изменяя себе, предпочитает носить простого кроя рубашки, без необычных рукавов или воротничка, и в этой простоте заключается его прелесть. Так считает Маргарита, веселящаяся сейчас на балу в компании вампирши-Геллы. Так считает Воланд, ведущий тростью ниже – и от одного только взгляда его все пуговицы, так старательно засунутые с утра в петельки, оказываются выпущенными на волю из узкого плена. И вот уже расстегнутая рубашка лежит на тяжело вздымающейся груди Мастера.       Воланда такая картина радует необычайно. Он наслаждается раскрасневшимся от возбуждения лицом любовника, вслушивается в каждый его хриплый вздох и ведет тростью ниже, с необычайно нежной аккуратностью отодвигая по очереди в сторону полы его рубашки. Ткань поддается охотно, сдвигаясь к бокам, оставляя торс Мастера обнаженным. Рубашка теперь висит на плечах, но весит непослушно, вот-вот норовя соскользнуть на пол по влажной коже.       Мастер задерживает дыхание от каждого прикосновения острых ушей к его телу, про себя считая, чтобы не сойти с ума. На пятом счете, когда черная трость дьявола касается его кожи в пятый раз, Мастер впервые вздрагивает от этой сладкой пытки, чувствуя, как внутри живота что-то сворачивается в предвкушающем томлении.       – Мессир…       – О, как прекрасно вы стонете, – шепчет Воланд, наклоняясь чуть вперед, чтобы не пропустить ни единого тяжелого вздоха, ни единого стона, срывающегося с чужих губ, – как вы хороши в своем возбуждении, мой дорогой Мастер… Как вы хороши.       Трость тем временем скользит ниже: черноносая морда Анубиса оказывается на животе Мастера, коварно подбираясь к поясу брюк. Мастер цепляется пальцами за подлокотники своего кресла и со стоном откидывает назад голову, являя жадному взору дьявола беззащитную шею. И, о, кто бы знал, каких усилий стоит Воланду не впиться прямо сейчас в эту влажную шею зубами…       – Расстегните брюки, мой дорогой Мастер, – вкрадчивым шёпотом просит Воланд, не замечая, как на некоторых словах сбивается на немецкий. – Я сделаю вам очень хорошо.       Мастер, словно завороженный, трясущимися пальцами расстёгивает ненужную пуговицу и тянет вниз собачку молнии. Через мгновение брюки вместе с бельем оказываются отброшенными куда-то в сторону, а Мастер, прекрасный в своем томлении и возбуждении Мастер, остаётся сидеть в своём кресле, нагой по пояс и с едва держащейся на плечах рубашкой. У Воланда невольно перехватывает дыхание.       – It ain't nothing but a flip of a switch. (Это не что иное, как щелчок переключателя)       Воланд, кажется, не произносит слова вслух – Мастер читает все по губам и с разбивающим мир стоном выгибается в спине, когда теплая от предыдущих прикосновений к его телу трость касается кончиком его возбуждения. И, о, как же откровенно наслаждается этим моментом Воланд!       Мастер стонет, потому что трость давит на возбуждение сильнее, спускаясь ниже по стволу, и сильнее выгибается в спине, ломая пальцами подлокотники кресла. Его возбуждение ещё не достигло пика – а когда достигнет, о, Мастер уверен, его личный дьявол не даст ему получить разрядку так быстро. Нет, ни в коем случае. Воланд будет мучить его всю ночь, будет истязать, покрывать шею и плечи укусами, будет оттягивать его оргазм всеми возможными способами, а их, Мастер знает, в арсенале сатаны очень много.       – Как вы прекрасны, мой дорогой Мастер, – шепчет внезапно оказавшийся ближе Воланд: Мастер ощущает его совсем рядом, чувствуя обнаженной грудью ткань чужой рубашки. И, действительно, мессир стоит прямо над Мастером, шепча ему всякие пошлости и обязательно касаясь ушной раковины раскаленным языком и губами, пока трость исчезает с его паха, уступая место сухой руке.       Такой пытки распаленный Мастер выдержать не может – он стонет абсолютно изнеможенно, жадно хватая покрасневшими от постоянных покусываний губами спертый воздух, и невольно взмахивает бедрами, стараясь толкнуться в обвитую вокруг его члена кольцом ладонь. Ему невыносимо сильно хочется получить разрядку, хочется отдышаться, хочется позорно расплакаться от собственных чувств, но Воланд, жестокий и коварный Воланд, смахивает большим пальцем капельку предэякулята, появившуюся на розовой головке, чем разбивает Мастера ещ сильнее.       Мастер не помнит, что происходит следующие полчаса: кажется, Воланд истязает его всеми известными и нет способами, то ускоряя движение ладони, то, наоборот, замедляя его до мучительной нежности, от которой сбивается дыхание. Возбуждение в его руке, крепкое и влажное, пульсирует все сильнее – Мастер отчаянно балансирует на грани, рискуя вот-вот рухнуть в бездну, в самую преисподнюю. И тогда, только тогда Воланд, наблюдающий за безумным взглядом, за спертым дыханием, вслушивающийся в жалобные мольбы и стоны, кусающий ключицы, покрывающий отметинами шею, вновь прижимается губами к покрасневшему уху, шепча жаркое:       – Давайте, мой дорогой. Я разрешаю вам кончить в мою руку.       И Мастер с нескрываемо громким стоном изливается прямо в руку дьявола, обмякая на кресле.       Солнце, уже склонившееся к горизонту, лениво заглядывает в окно последними своими лучами. Розовый куст, за день уставший пахнуть, готовится ко сну. Недописанный роман остается лежать на столе, более не тронутый за этот вечер.       Разнеженный, покусанный и абсолютно разбитый Мастер с трудом приходит в себя, все еще тяжело дыша, пока горячая, перепачканная в семени рука мессира оглаживает его до сих пор дрожащие бедра.       Мастер с большим трудом поворачивает голову вбок, сталкиваясь с лучащимся игривостью и похотью взглядом, и размыкает пересохшие губы, чтобы прошептать:       – Got my permission to put me       in the position you like.       Воланд довольно улыбается и, наконец, склоняется над Мастером, чтобы смять его губы поцелуем.       И, пока вечер сменяется ночью, пока свита куролесит по миру, Воланд планирует ещё несколько раз доказать Мастеру свою двойственность, которую Мастер непременно попытается перенять. И Воланд этому только рад.