Катя

Катя курит на холодной лестничной клетке. Одна за другой сигареты из ее, итак, полупустой, пачки кончаются. Табак уже не согревает, а замерзшие пальцы чуть подрагивают от крепчающего мороза. Она слушает, как совсем рядом, прямо вверх по лестнице и направо кричит ее мать. Кричит что-то нечленораздельное и громкое, наполненное матами и алкоголем. Слушает, как в этот же момент отчим дает ей пощечину, слушает, как два тела падают на пол, как гремит побитая посуда, как они готовы перегрызть друг другу глотки в пьяном угаре. Слушает и не лезет. Кате уже все равно. Ей, итак, пару дней назад въехали по морде чугунной сковородкой, не так сильно, чтобы оставить синяки или царапины, но ощутимо, чтобы сдерживать слезы. Катерина выдыхает дым себе в руки, старается хотя бы теплом собственного дыхания согреть коченеющие от морозного вечера пальцы. – Я сейчас полицию вызову! – соседка распахивает дверь собственной квартиры и шагает к двери родителей Морозовой-Дедовой. Дальше Катя не слушает, быстро докуривает, выкидывая окурок в угол лестничной клетки, и спускается вниз, на улицу. Гараж, в котором она проводит большую часть времени во время таких «бедламов», примерз и она не может открыть дверь самостоятельно. Да и вряд ли до ослабления морозов сможет. Она выдыхает клубень пара, снова закуривает и шагает куда-то в сторону. В темноту, улицу на которой совсем нет фонарей. Катя знает все районы этого городишки, как свои пять пальцев, а еще знает, что уже свыше трех дней не появляется в школе. Не официальная «работа» с восьми до шести, как у всех взрослых людей, не оставляет времени на учебу, да и, ей некогда думать об алгебре и геометрии. Она же написала ту контрольную в среду? Написала. А сегодня какой день? Понедельник? Катя по привычке достает мобильный телефон, пытается включить, но безуспешно – почти сутки без связи и интернета. Это все кажется таким изнурительно долгим, что Катерина, шагая по расчищенной снежной тропинке, вдруг задумалась – она же могла взять зарядку, пойти в кафе и там зарядить свой телефон. А потом тут же отдернула себя – не смогла бы просто в квартиру зайти. Переступив порог, встретилась бы с родителями, а их хлебом не корми, дай мозг дочери вынести. Да и, не только мозг вынести. На ум следом приходят «друзья» Кати: Вахрушева, Ивасенко, Квашнин, Трусова…но разве они не встречаются вместе, только тогда, когда пьют? Нет? Кажется да. Никто из них ни разу не интересовался как она, не пришел на этой неделе, когда ее без привета и ответа нигде не видно, даже на уроке физры или химии! Которые она никогда не прогуливает! К горлу подступила едкая злость. Они ее д р у з ь я только тогда, когда она может купить им выпить. Стало мерзко не то от себя, не то от них. Катя остановилась у кафе «Дело вкуса». Она даже не вышла из своего района. Катя медленно прошла внутрь. Тепло ударило в лицо, отчего она невольно расслабилась и выдохнула. Был уже вечер, но людей в кафе было крайне мало. Катя прошла к стойке, заказала себе гремучий крепкий кофе и какую-то булочку. Отогреваться в кафе было, наверное, одно из лучших решений, принятых Катериной за эти пару дней. Это всяко лучше, чем стоять на улице и, выкуривая очередную сигарету, пытаться согреться. Людей не становилось больше, не становилось меньше, время словно застыло. Была только она и ее мысли. Пустые, бессвязные мысли. Очередной глоток кофе растекался по телу теплыми струями, отдающими в замерзшие пальцы. И, почему то, сидя в одиночестве в этом старом кафе, Катя осознала всю собственную беспомощность и бесполезность в этом огромном мире. И, главной из всего этого потока было то, что она никому не нужна. И никогда не была нужна. Ее матери плевать на нее также, как и отчиму, отец давным-давно скончался, ближайших родственников у нее нет, а друзья…да какие это к черту друзья! Собутыльники – не более. И эти «собутыльники» кинут ее при первой же возможности. Ее короткая жизнь уже катится к чертям, а она даже школу не окончила. Хамское поведение, скатившиеся оценки по основным предметам, такое безразличие к наказаниям и упрекам достало уже всех. Особенно ее классного руководителя. Да и, остальных учителей тоже. Вдруг Катя вспомнила про физрука, Максима Анатольевича. Они же, с ним, вроде бы друзья, да? Что стоит ей дойти до его квартиры и…и что? Даже при всем желании Катя знать не знает где он живет. И это, наверное, будет не этично и неправильно с ее стороны, что она просто заявится к чужому человеку со своими проблемами. Катя отставила пустой стакан из-под кофе в сторону. Наверное, она такая дура, раз довела себя до такого положения дел. Внутри что-то мерзко заскреблось, поднялось к глотке и начало выдирать оттуда по мышце, маленькими кусочками, оставляя давящее чувство внутри, сжимающее все внутренние органы настолько, что еще чуть-чуть и они лопнут к чертям. – Девушка, кафе закрывается, – молодая официантка коснулась плеча Кати, – покиньте помещение, пожалуйста, – Катерина коротко кивает, оставляет чаевые и выходит из заведения. Ноги несут куда-то вперед, по старому району, сквозь дома-хрущевки с пошарпанными стенами и омерзительными граффити. Мысли меняются одна за другой, осознание собственной ненужности никому в этом городе давит все сильнее, душит и режет глотку изнутри. Катя останавливается напротив одноэтажного заброшенного здания. Раньше, кажется, это был чей-то дом. Красные стены, деревянная крыша, выбитая дверь. Летом ей нравилось проводить здесь время, тут же она оставляла свои первые граффити. Катерина шагает внутрь по глубоким сугробам. Ее ботинки промокли, наверное, уже насквозь, но она все равно идет куда-то вперед. Через входную дверь, прямо по коридору, в комнату с забитыми окнами. Сердце стучит бешено быстро, ни то от страха увидеть там кого-то, ни то от страха увидеть там то, чего быть совсем там не должно. Но привычный бетонный пол, заваленный парой кучек мусора, несколько шприцов по углам, и чья-то забытая книжка, промокшая насквозь и уже явно лежащая тут не первую неделю. Катя шагает к стенке, где мусора намного меньше, прямо в угол, облокачивается о пошарпанное покрытие и аккуратно сползает вниз. В помещении не менее холоднее, чем на улице, но идти ей больше некуда. Катя прикрывает глаза и уходит глубоко в мысли, куда-то в глубь собственного сознания. Хочется вспомнить все светлые моменты в ее жизни, но их, словно, можно пересчитать по пальцам. Катя возвращается в те моменты жизни, когда родной отец учил кататься ее на двухколесном велосипеде, как он катался с ней на коньках, как пытался учить нотной грамоте, зная только «соль» и «до», как играл ей на гитаре первые песни КиШ и рассказывал тысячу и одну историю о том, как ходил на рыбалку, как они, в свои восьмидесятые, гоняли на велосипеде до озера, тут, рядом с Копейском, и как прыгали по гаражам, раздирая в кровь руки и ноги. Она смеялась с его шуток и слушала наставления, и только сейчас осознала, насколько дорога была отцу. И как тяжело ей сейчас, когда его нет с ней рядом. Плакать на морозе неприятно, но Морозова даже не пытается стереть слезы со щек, просто подгибает колени ближе к себе и укладывается лицом внутрь, пытаясь согреться. Наверное, ее губы уже давно синие, а зубы стучат, но Кате становится так все равно, когда она достает из пачки последнюю сигарету, прикуривает почти немеющими руками и прикрывает глаза. Курение ее не греет, но если она прямо сейчас умрет, то пусть умрет так, чтобы это было красиво и символично.

***

– Вахрушева, Ивасенко, Коваль… – Савелий Владиславович раздает тетради, расхаживая по классу, – Катерина где? – он звучит без искреннего интереса, уже точно зная, что скажет Соловьева. – Ничего не говорила. Прогуливает, как и всегда. К физкультуре объявится. – Марина хмыкает, рассматривая очередную пятерку за контрольную, – а вы хотели ее похвалить? – староста язвиться, как-то по мерзкому хихикает. Савелий кидает на нее свой фирменный укоризненно-недовольный взгляд и кладет тетрадь Морозовой на свой стол, продолжая раздавать остальные тетради. А ведь, и вправду, он мог бы ее похвалить. Контрольная была написана даже не на два, а на четыре, к чему Сава, мягко говоря, был не готов. И предсказание, которое срабатывало уже больше полугода, почему-то сегодня не сбылось: никто не втаптывал сигарету в промёрзший снег и не терся у школьного забора, бегло осматривая окружение на наличие преподавателей, бдящих за прогульщиками. Савелий чуть пожал плечами, словно рано или поздно это должно было случится: просто не пришла. Как будто он ее тут ждал, конечно. Объяснительных от Морозовой-Дедовой уже больше, чем папок в учительской. Со звонком Савелий Владиславович дождался несчастный – у которых, видимо, старшеклассники доедают уже второго одноклассника, - седьмой класс, и успокоив стадо, начал с повторения прошлой темы. – Мы одночлены проходили в пятницу, уже все забыли? – Савелий наклоняется над журналом, отмечая присутствующих, – посмотрим, сейчас у нас к доске пойдет… –он медленно ведет ручкой по номерам, чувствуя, как семиклассники перестают на мгновение дышать. В дверь раздается два коротких стука, и Сава уже точно знает кто это. – Савелий Владиславович, можно вас на пару минут? – Максим Анатольевич, молодой бритый под тройку физрук и по совместительству друг детства Савелия, заглядывает внутрь кабинета. – Глазами не хлопаем, повторяем. Вернусь продолжим, – математик выходит в коридор, уже даже боясь предположить, что такого случилось на уроке, что его так дернули. Он приподнимает брови в немом вопросе. – Катерина где? – Савелий с секунду молчит, хлопает зелеными глазками, вдруг нервно поправляя короткие русые волосы. – Я не знаю. Прогуливает, как обычно. – он встречается с обеспокоенным взглядом Максима, как будто для него это впервые, когда Кати нет на уроке. – Какой как обычно? Если твою алгебру она прогуливает регулярно, то физру – никогда. – Появляются исключения, – Савелий пожимает плечами, слушая как седьмой класс за дверью начинают повышать тона голосов, – ее и в четверг-пятницу не было, субботу сняли же, Макс, ну ало, начала и физру прогуливать, а ты то, чего ожидал? – Сава выдыхает, чуть закатив глаза, – все, не то они разнесут мне кабинет, – математик возвращается к себе и Максим слышит, как голоса школьников тут же затихают. – Максим Анатольевич! – Соловьева поднимается вверх по лестнице, – там Ивасенко Ковалю нос разбил! Они дерутся! – из уст Макса вырывается короткое и тихое «блядь», и он мигом спускается за старостой обратно в спортивный зал. Здоровые лбы, а кулаки при себе все удержать никак не могут. Морозова-Дедова так и не появилась. Причем не только в школе, но и в сети в «ВКонтакте», куда Максим ей написал несколько раз в промежутках между уроков. Их переписка в целом состоит из одних: «Пойдемте покурим» и «Кать пошли курить», а также «Укради мне хлеб из столовой, я у Аксиньи», но больше то и не надо, общаться тет-а-тет легче и приятнее, чем тыкаясь в мобилку. Остаток дня он проводил в перманентном стрессе, понимая, если бы она заболела – написала бы лично ему, что, увы, не придет. Да эта Морозова не болеет почти! А если болеет, дай бог с кровати встанет воды попить, больше не сможет. В других случаях на физре она появится. Катю Максим воспринимает как младшую сестру, о которой, наверное, хочет заботится так, как не заботились о нем родители, в частности отец. И он прекрасно понимает, что родители Катерины точно такие же, как и его, лишь с маленькими отличиями. Морозова после одной-другой бутылки «Балтики» может резко перескочить на такие щепетильные темы, которые на трезвую голову никогда бы обсуждать не стала, а там уже и начинаются слезы и вся изнанка жизни простой хулиганки. Максим прикуривает уже вне школы, в очередной раз хватается за сигарету, потому что не может себя успокоить. Непроизвольно повышенный тон голоса уже успел не то, чтобы напугать, скорее недоумевать учеников, ведь до этого Максим Анатольевич так себя не вел, и вообще, они ничего плохого не сделали. Уже ближе к шести вечера, когда Морозова не то, что не прочитала, а даже не зашла в сеть – у нее в статусе все еще отображалось сухое: «Была в сети в воскресенье в 18:55», а на звонки ему в который раз ответил автоответчик о недоступности номера, Максим решился сам выяснить, что к чему. Заехал домой к ученице – родители в пьяном угаре даже не заметили, как к ним пришел учитель, заезжал в больницу – пусто, в кафе девочка не ходит, даже если и ходит, то вряд ли там уже сидит, гараж у нее закрытый, осталось только облазить ближайшие заброшенные здания. Начать Максим решил с того, где они впервые пропустили по бутылке в, кажется, далеком мае, после соревнований. Место выбирала Катя и Макс уже не помнит, как именно дошло до того, что они начали вместе выпивать и в целом дружить вне школы. Толи после того, как он угостил её своей сигареткой за школой, когда у Кати свои кончились, толи после того, как она сама его, наверное, в шутку все же, позвала выпить. Хорошая видимо шутка была, раз теперь все дошло до такого. Максим шагает к одноэтажному заброшенному зданию с красными стенами. Ко входу идут глубокие следы, не опороченные еще начинающимся снегопадом. Он шагает прямо по ним, вперед, чувствуя, как мороз начинает крепчать, как он потом медленно проберется под куртку, заставив кожу покрыться мурашками, а пальцы окоченеть. Первые две комнаты были пусты. В последнюю, третью, он шел аккуратно, ни черта не видя под ногами и подсвечивая себе путь телефонным фонариком, Максим прошел внутрь. Мусор, шприцы, книжка…он поворачивает голову в один из углов. Пусто. Лишь пустая пачка сигарет. – Морозова…блять, куда ты могла еще пойти, бестолочь, – Чреватый тяжело вздыхает, направляясь к выходу. Морозовой не было почти неделю. А потом другую. Еще одну. И спустя почти полтора месяца, администрация школы начала беспокоится. А вместе с ней и ее классный руководитель, которому Максим Анатольевич проел все мозги, выжигая вопросами о том, где носит эту девчонку. Она могла не ходить неделю. Две. Но всегда, абсолютно всегда, как по расписанию на уроке физры была. Была и на химии. На биологии. Но была. А сейчас…а сейчас что? Сейчас ее нет нигде вообще! Максим Анатольевич прикуривает вторую сигарету за последние двадцать минут. – Нам че теперь, в прокуратуру обращаться? – Макс поправляет шапку на бритой под тройку голове. Савелий лишь молча кивает. Его гложет внутри какое-то беспокойство. Такое едкое и неприятное, аж противно. И это беспокойство взято словно из воздуха, но и одновременно из реальной причины. Да будь эта дура белобрысая жива, он сам ей голову открутит. На пару с Максимом. Хотя, второй о ней беспокоится как о младшей сестре, которую нужно опекать и беречь, как его когда-то берегла бабушка. – Морозова-Дедова? – старший лейтенант в новой отглаженной форме поднимает взгляд на Саву, его нашивка гордо вещает полное ФИО этого товарища: К.А. Раевский., – эта та, которая с Ивасенко учится? – Савелий коротко кивает. Лицо этого «К.А. Раевского» было уж больно знакомо, и Рихтер не мог точно сказать, что именно вызывало в нем радость при виде этого «товарища», то, что они наконец попытаются найти Морозову – хотя, учитывая работу силовых структур, им легче самим продолжать поиски, – или хотя бы дадут ложную надежду на то, что девочка жива. – Ну значит посмотрим, я соберу небольшой отряд. Прочешем лес, заброшенные здания, все в общем, такое, - речь Раевского точно, как с экрана телевизора, где по какой-нибудь «Россия 1» крутится очередной ментовский сериал. Это заставляет невольно закатить глаза, пока хранитель правопорядка отвлекается на досье разыскиваемой. Уже к вечеру того же дня почти на каждой остановке висело объявление о пропаже белокурой девочки с ярко-голубыми глазами, смотрящая черно-белым портретом на каждого, подходившего к ней. – Катька пропала, – Ивасенко, мальчишка с синяком под глазом, – слышь, Маринка, – он толкает отличницу в бок, отчего она чуть дергается. – Пропала и пропала. Жизнь больше никому портить не будет, – Марина поправляет шапку с помпоном и светлый шарф. Ивасенко в ответ пожимает плечами. Он никогда не блистал умом, а уже тем более состраданием, второгодник как никак, но эта Маринка, девчонка со стенда отличников, втрескалась в него по уши так, что не оторвать. Подъезжает автобус, и подростки садятся внутрь. – Ты уверен, что нам нужно туда ехать? – Савелий светит фарами прямо в зад автобуса, чувствуя, как Максим вновь нервно прикуривает. – Да. Это последнее, – Макс выделяет слово голосом, пытаясь придать ему значимости, – место, куда она могла пойти. Или куда ее могли отнести. Я уже месяц на нервах, обошел почти все, но там я один не открою, а мусора туда не сунутся. – Я заметил, - Сава как-то равнодушно вздыхает. Последнее место – высокая многоэтажка. – И почему она пошла именно сюда? – Савелий как-то иронично произносит этот вопрос, – здесь же сугробов выше крыши. – Говорила, что высоты боится, поэтому не ходит сюда. – А тут вдруг перестала? Макс, твою мать, – Савелий тормозит машину и паркуется, – ты серьезно? Почему ты вообще этим занимаешься? Для этого есть специально обученные люди, которые, уж поверь мне, справятся лучше нас. – Просто больше некуда. Я знать не знаю, почему именно сюда. И если тебе не хочется этим со мной заниматься, пиздуй, дорогу до дома ты знаешь. А я сам как нибудь доберусь, – Максим выходит из машины, громко хлопая дверью и шагает по сугробам, которые ему чуть ниже колена, прямо к зданию. – Стой, придурок, – Сава выскакивает за ним, на ходу поправляя шапку с шарфом, идет прямо по следам Макса. Не может он его бросить. Не может. Первый этаж. Второй. Заколоченный третий. Четвертый. Скользкий пятый. «Как же больно падать на лед» - думает Сава, но все равно шагает за Максом куда-то наверх, по еще не обвалившимся лестницам. Седьмой. Дальше прохода нет. Макс обходит каждую комнату. Все пять. И замирает чуть ли не на самой первой. – Что там у тебя? – Сава наблюдает, как Макс начинает чаще дышать, как пар клубнями валится из его рта, словно дым у горящего костра. Чреватый делает несколько шагов внутрь, к телу, засыпанному снегом. – Катя, – Макс присаживается на корточки, касается голыми руками засыпанных снегом волос, – бестолочь, – Сава заходит прямо за ним, наблюдает за открывшейся картиной и набирает номер полиции. – Алло? Мы нашли пропавшую полтора месяца назад Морозову-Дедову. Приезжайте. – Сава кладет трубку. – Че я сразу сюда не пошел то, – Макс стонет не то от внутренней боли, не то от злости к себе, что давит на него всем своим грузом, словно кувалда бьет по башке. – Кто ж знал, Макс, кто ж знал, – Сава кладет руку на плечо друга. – Я знал. Я мог знать.

***

Катю хоронили без лишних глаз. И хоронили и то, кое как – быстро и как-то, неаккуратно, что ли. Родители девочки, наверное, даже не заметили, что их дочери теперь больше нет, а одноклассники…а что они? Остались все такими же баранами, как и были. Для них жизнь никак не поменялась. Все такие же оболтусы, только теперь их на одного меньше. Кто-то скажет, что, мол, «заслужила», а кто-то посочувствует, пожалеет. Но, даже если и заслужила, разве это та судьба, которая могла ждать семнадцатилетнюю девочку? Она могла оставить невероятный след в истории медицины, и Катя хотела, она хотела стать выдающимся хирургом, и доказать всем, что она что-то значит, что-то стоит! А единственный след, который она оставила – это деревянный крест на старом кладбище с одним букетом цветов и любимой гитарой, которую наверняка рано или поздно кто-нибудь сопрет. Максим Анатольевич стоит напротив чужой могилы. Май ласкает легкую куртку, где-то щебечут птицы, и он, одетый в потертые штаны, смотрит, как в стакане рядом с могилой плещет немного вода. – У нас завтра соревнования, думаю, если бы ты поехала, мы бы взяли первое место. Твои одноклассники все еще бездари, – Макс усмехается и открывает банку с пивом. Катя никогда не отказывалась от любимой «Балтики», отчего мужчина чуть присаживается на корточки, наливает покойнице на могилу и сам отпивает. Вдруг ветел разгоняет птиц с деревьев и колышет чужую куртку сильнее. – Надо жить дальше, Катя, надо жить дальше, – Максим выливает оставшееся пойло могиле, выкидывает пустую банку в ближайший мусорник и шагает на выход, чувствуя вдруг, как ветер вновь усиливается. Он на секунду оборачивается, и, почти на мгновение, улыбается. – Увидимся еще, Кать. Обязательно увидимся. В ответ ему безмолвная могила ничего не скажет, лишь ветер собьет выпитую бутылку из переполненной мусорки, что укатится куда-то дальше, по тропинке. И Макс зашагает к выходу, зная, что они еще точно встретятся. Если не здесь, то там, где-то там, за горизонтом, и он обязательно еще раз поиграет с ней в волейбол, покурит эти прожжённые дешевые сигареты, и расскажет, как Соловьева усердно строит глазки Саве, зная, что ничего совсем не получит.

Он обязательно еще вернется. И Катя тоже.