(Бес)контрольность

Эндрю всегда контролирует все, что делает — что говорит или держит в своих руках. Это своего рода мания контроля, но он не представляет своей жизни без неё: каждый его взгляд выверен до миллиметра, каждая ухмылка отрепетирована, если не перед зеркалом, то в голове. После всего, что с ним было, он просто не может отпустить происходящее, перестать следить за своим телом и чужими выпадам в его сторону. Если бы он мог, он бы и мысли свои контролировал, а вечные потоки черного вязкого дёгтя не плескались бы у него в голове, заставляя впадать в предистерическое состояние. Би говорит, что так он лучше ощущает себя на своем месте, что это помогает ему наконец поверить в то, что его тело принадлежит только ему, и только он может им распоряжаться. Эндрю, при обсуждении этой темы, думает, что вокруг него просто слишком много идиотов, и он не может доверить им происходящее. Это все касается его обычной жизни, его рутины: учебы, игр, походов в магазин, чтения книг и всего прочего — до ужаса неинтересного и обыденного. Но совершенно не касается Нила. С Джостеном блондин отпускает себя, пускай это еще и не стало привычкой, и он делал это не сразу, но с каждым разом, с каждым новым днем, это становилось делать легче. Странно, но этот рыжий человек-беспорядок, человек-хаос, человек-бесконтрольность дарит ему спокойствие и будто дает полное разрешение не следить ни зачем — просто плавать по течению без страха удариться об дно и скалы. Эндрю чуть дрожит, его ноги, словно превращаются в вату, а колени с силой давят на покрывало по обе стороны от Нила, продавливая дыры в твердом матраце. Он смотрит в огромные оленьи глаза Нила, и, как бы это глупо и по подростковому не звучало, просто тонет в них. Считает темные точки на радужке голубых глаз не для того, чтобы отвлечься или заземлиться, а потому что ему нравится в них смотреть. Рот Эндрю приоткрыт, губы чуть подрагивают, будто вот-вот, и он опять скажет что-то колкое или прикажет, что делать в следующие секунды, но этого не происходит. Иногда он выпускает из себя тихие стоны, больше похожие на слишком сильно сбитое дыхание в тишине, и Джостен ловит их своими губами. Руки рыжего сжимают чужие ягодицы, сминают, разводят в разные стороны, впиваются в них коротко стрижеными ногтями и оставляют красные дорожки под пальцами. Кожа Миньярда плавится, он буквально ощущает, как она стекает бежевыми каплями по чужим ладоням, и ему хочется прижаться ближе. Сильнее втереться в чужую кожу, оставить больше следов на себе, на Ниле, на кровати под ними, и он медленно двигает тазом, вжимаясь в чужие руки, которые так горячо и открыто его принимают. Полная бесконтрольность ситуации Эндрю заключается в том, что он сидит на Ниле — в его спортивном бомбере с огромной десяткой на спине на голое тело, и сантиметр за сантиметром принимает в себя его член, абсолютно не думая о том, что Джостен ему это припомнит. Но ни его сентиментальное желание завернуться в чужие вещи, просто чтобы вокруг еще больше пахло Нилом, ни его уязвимую открытость, ни его вздохи и тихие, почти просящие, стоны. Нил ничего ему не скажет — только: «Ты такой красивый», или: «Будь громче», или: «Вау», но ничего о том, что Эндрю сегодня слишком нежный и непохожий на себя, ничего о его красных щеках и ушах, ничего про то, что сейчас он абсолютно не похож на монстра. Наверное, Эндрю отпускает себя именно, потому что Нил никогда не говорит ничего сокрушающего о нем, не делает ничего ломающего. И Эндрю, наконец, полностью верит кому-то, кроме себя. Парень опускается до конца и пунцовый румянец сползает на его шею, которую рыжий тут же целует, захватывая губами бледную кожу, чуть прикусывая ее, но не оставляя следов. Джостен никогда не стремится пометить парня, никогда не выгрызает метки, никогда не присваивает его, как будто подсознательно сам понимает, что Эндрю уже его, и это не нужно доказывать и ярко демонстрировать — это уже аксиома. Нил целует, вылизывает языком кадык, опускается ниже к яремной впадине и обжигает своим дыханием. Эндрю почти всхлипывает. Стонет почти во весь голос, и Нил понимает, что его святой долг — заставить парня стонать во весь голос сегодня. — Я двигаюсь. — говорит Нил, целуя выступившую венку на другой стороне шеи, поднимаясь к острым скулам. Дрю только чуть заметно кивает и выдавливает из себя: «Да». На самом деле сложно назвать это движением именно Нила. Он сильнее сдавливает чужие ягодицы, раздвигает свои ноги, чтобы проникнуть как можно глубже, и приподнимает Эндрю вверх под шумный выдох. Он направляет его, потому что сегодня контроль полностью в его руках, и Эндрю нуждается в этом. Нуждается в том, чтобы его поднимали и тянули вниз в темпе, который задает не он, чтобы член входил в него под углом, который выбирает Нил, чтобы резкость и скорость задавал он. Блондин сжимает руки на плече Нила, поглаживая подушечками пальцев россыпь шрамов, цепляясь за один — самый глубокий, — и, наверное, как посчитал бы кто-то другой, самый уродливый след от утюга, считая сотни морщинок обожжённой зажившей кожи. Джостен стонет ему в шею так громко, как может, поднимая задницу парня так высоко, что головка члена начинает опять растягивать вход, рискуя выйти совсем. А потом он с такой же громкостью, вибрируя своими губами по чужой коже, опускает парня, заставляя сжать пальцы на своем плече и сомкнуть зубы. Кожа ударяется о кожу, и это громко, почти пошло. Это абсолютно пошло, если не учитывать искреннее чувство любви и обожания, которые кипят в обоих. Нил ползет одной рукой вверх, надавливая на поясницу парня, заставляя прогнуться и отклониться назад, сдвинуться под новым углом, а потом перетекает на его спину, придерживая в таком положении, дергая бедрами вперед. Эндрю закатывает глаза, как рыбка хватает ртом воздух и откидывает голову назад. Рука на ягодице сжимается и тянет его, Нил проталкивается глубже, и Эндрю окончательно уплывает, содрогается, потому что Джостен попадает прямо по его оголенному комку нервов, и Дрю стонет что-то в перемешку с: «Нил» и «Блять». Нил улыбается. Миньярд чувствует это даже так, с силой закрыв глаза, держась за его шею. Чувствует это, когда парень целует его в грудь, когда его влажные поцелуи проходятся по соскам, когда он легко сжимает их зубами так, чтобы не сделать больно, но доставить удовольствие. У Миньярда под бомбером все трясется, горит, ходит ходуном и покрывается мурашками, а Нил просто продолжает раз за разом толкаться в одну правильную точку, и член Дрю, ни разу не тронутый с момента возбуждения, течет смазкой, трется о смуглый живот и дергается от начинающих ускоряться толчков. Эндрю готов скулить, когда Нил отпускает его задницу и перемещается на член, потому что он почти сразу готов кончить, и внутри все затягивается таким тугим плотным узлом, будто сейчас прорвется через кожу и выплеснется. Джостен целует его везде, куда может дотянуться, трет пальцем яркую красную головку, задевая кончиком уретру, размазывает предэякулят вниз — по плоти, — и делает все так медленно и тягуче, что Эндрю рефлекторно толкается вперед сам, чтобы хоть как-то это ускорить. — Ты очень красивый. — Нил поднимает голову и давит на поясницу. Дрю, задыхаясь, опускает глаза на парня, путаясь взглядом в его рыжих кудряшках, и голова кружится, и перед ним только чуть размытый силуэт, у которого дергается рука в мучительно-медленных движениях вверх-вниз. Сказать Эндрю ничего не успевает, даже просто сменить взгляд с расфокусированного и потерянного на напущено-презрительный из-за слишком сладкой фразочки, потому что его переворачивают, укладывают спиной на покрывало и нависают над ним, полностью закрывая от всего внешнего мира. Вокруг даже воздух кажется гуще, чем обычно, будто все покрывается полу-прозрачной пеленой, обволакивая, прилипая частичками перистых облаков к телу. У Эндрю в голове ни одной мысли. Абсолютно: туман, непроходимый и белый, который он втягивает через нос и рот в моменты перерывов между стонами. И, чем быстрее и рванее становятся толчки, чем скорее становятся движения рукой по члену, чем глубже становится поцелуй, перерастающий из почти целомудренного касания в край губы в вылизывание чужого рта изнутри с причмокивающими звуками, тем гуще проявляется туман, просачиваясь из головы вниз — по шее в легкие и живот, и, наконец, доходит до стянутого узла внизу, заливая его полностью горячим паром, и развязывая. По ощущениям — взрывая, прямо в руку Нила. Эндрю отключается от реального мира на несколько минут. Именно сейчас, именно в такие моменты, он — не контролирует даже свои мысли, будто выплевывая их насовсем, ничего не обдумывая и не удерживая. Он просто лежит напротив Нила, смотрит на его взмокшие рыжие волосы, прикрытые глаза, и слушает его тихое мурчащее дыхание. Когда он приходит в себя, первая его мысль касается липкой холодной жижи, которая еще пару минут назад разрывала все внутри обжигающей лавой, стекающей по бедру прямо на кровать. Грязно. Это нужно будет убрать, смыть, и обязательно припомнить Нилу в следующей раз сделать хоть что-нибудь, чтобы это не было так мерзко. Вторая мысль: потный бомбер, мокрый изнутри, — особенно на спине — неприятно прилипающий к коже. Третья мысль: «Как же я тебя, блять…» — Я тебя люблю. — тихо говорит себе под нос Нил, все так же лежа с закрытыми глазами, чувствующий движение на кровати. — А я тебя ненавижу. — напоминает Эндрю больше себе, приподнимаясь и стягивая с себя куртку своего «ненавистного» парня. — Это я и хотел услышать. — Нил открывает глаза и смеется, явно внутренне воюя с собой: сказать или нет что-нибудь про бомбер, и про этот день в целом. Война оказывается успешно выиграна, и он, в кои то веки, несмотря на свой блядский язык, молчит. Эндрю на секунду замирает, вглядываясь в голубые радужки глаз, пересчитывая темные точки. Будто их могло стать меньше с того момента, как блондин перестал следить. Вроде бы, он уверен на девяносто девять и девять десятых процентов, что все так же. Ничего плохого после того, как он отпустил контроль, не произошло. Наверное, потому что он доверил все подходящему человеку.