— Мы ещё с тобой обязательно станцуем…

— Ирина Алексеевна, вызывали меня? — дежурная медсестра заглянула в кабинет, заодно приветствуя Геннадия Ильича, который привычно сопровождал заведующую отделением. — Да, проходите, пожалуйста, Нина, присаживайтесь, — на автомате проговорила Павлова, стараясь переключиться с ранее обсуждаемой темы. — Нина, грядёт большое событие — юбилей нашего института, и я хочу, чтобы организацией этого праздника занялись Вы. — Я?... — обескураженно переспросила медсестра и, не дожидаясь ответа, продолжила, — Вы шутите, почему я? — Я не шучу, — женщине действительно было не до шуток, хотелось как можно быстрее раздать указания и снова с головой погрузиться в ту проблему, которая занимала если не всё её сознание, то точно половину, потому как другая половина была захвачена мыслями о своей физической беспомощности. Ирина тут же возобновила неоспоримое пояснение, почему именно Нина должна отвечать за предстоящее мероприятие. — Вы обаятельная, Вы контактная, я всё хорошо обдумала, у Вас есть опыт работы в клубе и в конце концов Вы блогер, — последний аргумент был явно лишним, но хотелось быстрее закончить с этим вопросом. Дубровская слегка удивилась заключительному доводу, но в целом словесная конструкция заведующей звучала весьма убедительно. — Не, ну Вы что… Вспомнили про этот блог, он в запустении давно… — немного смущённо сказала Нина, взглянув сначала на Павлову, а затем на Кривицкого. — Ничего сложного в этом нет, — экстраполировала Ирина Алексеевна, —найти помещение человек на триста, накормить, развлечь, напоить, с учётом того, чтобы на следующий день они все вышли на работу, — послышался нервный смешок Дубровской. — Делов-то… — ухмыльнулся Геннадий Ильич. — Ах, да, — заведующая невольно прикрыла ладонями глаза, вспомнив о том, что не отметила важную деталь, — самое главное, там будет лотерея, будет очень много призов. Главный приз — это квартира. Квартира. Слово — триггер. Слово, которое за последние несколько дней перевернуло всё с ног на голову. Слово, которое вынуждало заглянуть в прошлое, чтобы понять, в какой период воспитания она перегнула или, напротив, — ослабила хватку. Однако душа берегла осколки маленьких надежд. Вдруг он, — её сынок, её Артёмка, — позвонит, и она наконец услышит то, что требует сердце, то, что на мгновение исцелит её от боли и подарит веру: «Мам, как ты? Почему ты скрывала? Мам, прости… Не думай про квартиру. Забудь. Мам, я приеду. Я привезу твою внучку. Мам, всё будет хорошо!» Но пока эти мнимые осколки проходились по венам, оставляя глубокие шрамы и обезображивая реальность. — Квартира в Москве? — без замедления решила уточнить Нина. — В Москве. — Потрясающе! Вот с этого нужно было начинать, вот это придаст мне авантюризма в деле... — Дубровская заметно оживилась. — Ух! Ошарашили, конечно! Ну что ж, пойду работать. Спасибо за доверие. Я постараюсь! От заведующей медсестра не услышала больше ни слова. Вмиг остекленевшие глаза Павловой были безразлично устремлены в пустоту. Мысли о волнующем, терзающем, угнетающем вновь сорвались в стремительный полёт. — Вам спасибо, Нина. Дерзайте! — обходительно проводил медсестру Геннадий Ильич, замечая, как изменилась в лице Ирина. Он нутром научился ощущать ту грань, когда её настроение менялось, словно по броску игральной кости. Научился вовремя находиться рядом, чтобы защитить её, — такую хрупкую и одновременно сильную, — от жалостливых и порой непонимающих взглядов. Ему было важно стать для неё крепкой, непоколебимой опорой и стеной, за которой она смогла бы укрыться от всех уготовленных судьбой испытаний. Ловя сердцем отголоски боли и погрузившись в злободневные колючие переживания, Ирина посмотрела на Гену. — Она Артёму наверняка сказала, что я в коляске, — голос уже не такой уверенный, каким был пару минут назад, теперь каждая фраза давалась с трудом, — и он не спрашивает, что со мной. Его интересуют только деньги. Геннадий перехватил её отчаянный, полный непонимания и несправедливости взор и впервые не знал, что сказать. Какие слова подобрать, чтобы не болтнуть лишнего о человеке, которого родила некогда любимая женщина? Как не обидеть и не задеть ещё сильнее? Единственное, что он сейчас мог сделать — невесомо коснуться губами до её мягких волос и привычно зарыться в них пальцами в районе затылка. А она, зажмурив глаза, попытается отречься от противных дум. В такие минуты Кривицкий замечал, как страх и гнев Ирины постепенно сменялись другими чувствами, — ей хотелось верить ему и осязать его поддержку. — Ир, пожалуйста, успокойся. На тебе лица нет, — чуть слышно проговорил мужчина, прервав эту секундную безмятежность. — А, может, действительно, чёрт с ней, с этой жилплощадью. Взять и продать её. Нервы дороже, — отпрянув от Павловой, продолжил Геннадий Ильич, стараясь контролировать свои эмоции. — Да и вообще, может, нам сейчас удача улыбнётся, и мы выиграем квартиру. И как заживём с тобой, Егорова... Только вот что означало это «как»? В каком статусе? Безусловно, в сложившейся ситуации было не до выяснения личных отношений. Они далеко не подростки с воспламенёнными сердцами и затуманенным разумом. Но теперь Кривицкий понимал, — какой бы очередной жёсткий вызов не бросила судьба, как бы не закрутили жизненные перипетии, — он больше не позволит себе оставить Ирину. Никогда. Ни за что. — Не, Ген, я никуда не пойду, — безотлагательно отреагировала женщина, — не хочу я внимание привлекать… Эти обсуждения за спиной... Да и настроение совсем не праздничное. — Тогда не «я», а «мы». Без тебя мне там тоже делать нечего, — нежно положил руки на плечи заведующей, попутно начиная массировать её напряжённые мышцы. — Нет, вот ты как раз и пойдешь за нас двоих. Кто-то же должен за порядком следить. — Для такого, Ирина Алексеевна, вообще-то есть охрана, — улыбаясь, сказал Геннадий, тихо ликуя от того, что наконец-то удалось перевести тему. — А мне нужны свои люди, — ответила женщина, откатываясь на своём фаэтоне к рабочему месту.

***

— Зачем я только согласилась, — ворчала Павлова, прикрывая ладонями лицо, при этом всё же стараясь не размазать лёгкий, ненавязчивый макияж, — в моём состоянии только дома сидеть… Сдался мне этот корпоратив. — Что говоришь, Ир? — выкрикнул из ванной комнаты Геннадий Ильич, не расслышав бормотанье своей Дульцинеи. Красивый зрелый мужчина торопливо застёгивал пуговицы жемчужно-белой, тщательно отглаженной рубашки. На его лице отражались сразу несколько состояний, которые словно перебивали друг друга, не желая покидать своё место. С одной стороны, он был рад, что сегодняшний вечер они проведут в шумной, позитивной компании. Хоть Геннадий и не был большим любителем такого, — он понимал, скорее даже надеялся, что новые впечатления ненадолго вытеснят из головы насущные проблемы. Но, с другой стороны, присутствовало необъяснимое переживание. — Ничего, — сухо и раздражённо выпалила женщина. Кривицкий лишь догадывался, что может скрываться под этим «ничего», но ему не пришлось долго ждать расшифровки. В спальне, где находилась Ирина, что-то звонко соприкоснулось с полом, и он мигом направился к источнику звука. — Что упало? Ты не поранилась? — быстро окинув взглядом комнату, он подошёл почти вплотную к женщине. У подножия её коляски лежала маленькая бронзовая статуэтка ангелочка, когда-то подаренная сыном. Может, это какой-то знак? — Ген, всё. Я решила. Ты один едешь, и это больше не обсуждается, — нервно протараторила женщина, — тем более я всем сказала, что меня не будет. Зачем только повелась на твои уловки… Вечно ты со своим… — недоговорив, пыталась отъехать назад, чтобы посмотреть, куда закатился по-прежнему дорогой сердцу подарок. Мужчина внимательно выслушал возмущение, про себя отмечая, что никаких ярых уловок и уговоров с его стороны не было. Он просто привык к её циклотимии. — Ну что ты, хорошая моя, — сел на кровать напротив Ирины и ласково коснулся её ладоней. Геннадий приспособился, глядя в её малахитовые глаза и держа нежные руки, смиренно принимать абсолютно все слова, которые порой ударяли, словно мягкие стрелы. Это были стрелы с резиновыми наконечниками. Эти стрелы уже не причиняли боли, но он всё равно их чувствовал. — Да ничего. Я как представлю, что все пялиться будут, разговаривать за спиной... Не хочу, Ген. Дома буду ждать тебя, — уже не так яростно продолжила Павлова. Волей-неволей, однако прикосновения Гены всё чаще способствовали усмирению её пылкого нрава. — Хорошо. Дома, значит, дома, — спокойно отреагировал Кривицкий, — но ты же понимаешь, что я не могу оставить тебя в таком скверном настроении и уехать развлекаться. Мужчина, нехотя отрываясь от её рук, потянулся за телефоном. — Сейчас я позвоню Нине, скажу, что нас не будет, — всерьез начал искать номер Дубровской, — потом я закажу нам чего-нибудь вкусненького, и мы с тобой, ни о чём не думая... Ни о чём, Ира, — специально сделал акцент, — будем отдыхать. — Подожди, — неуверенно остановила действия и слова Геннадия. Её взгляд устремился куда-то мимо мужчины. Он обернулся, любопытствуя, что же так привлекло внимание Ирины. — Красивое. Очень. А уж как оно будет смотреться на тебе, я даже боюсь представить... Не забывай, что у меня сердце, — отшутился Кривицкий. За его спиной висело длинное, роскошное, бордового цвета шифоновое платье. Геннадий, вообразив в нём женщину, тотчас ощутил на губах сладкий, с терпкими нотками вкус дорогого гранатового вина. Этот наряд — будто эфемерный предмет архитектуры, предназначенный для того, чтобы подчеркнуть характер его обладательницы. Лёд тронулся. Она смущённо улыбнулась, но маленький дьяволёнок, сидевший в её голове, не позволял до конца расслабиться. — Выйди, пожалуйста. Геннадий Ильич всё понял и, заблокировав телефон, вернул его обратно на прикроватную тумбу. — Ты уверена, что справишься? — Уверена. — Может, всё-таки помогу? Или хотя бы просто буду рядом, — настаивал Геннадий. В мыслях промелькнуло то, что она может испытывать стеснение, что ей может быть некомфортно, однако это глупо, несообразно. Ведь он видел её всякой. Обнаженной душевно и физически. — Я сама! — снова начинала нервничать. — Какая ты у меня упрямая, Егорова. Всё, ухожу. Сколько раз он слышал от неё это «Я сама». Осточертело. Горько наблюдать, как она пытается удостовериться (или усомниться?) в своей самостоятельности. Ирина прямолинейно и настойчиво пыталась игнорировать необходимую помощь, бессознательно, но прочно драпируя себя в саван меланхолии. Кривицкий покинул комнату, при этом оставаясь рядом, чтобы в любой момент вытащить её из этого омута независимости. Павлова ещё раз оглядела платье, но уже сомнительно. По какому поводу оно было куплено, Ирина не помнила. Сейчас её волновало то, как без увечий надеть его. Прежде чем взять наряд с вешалки, женщина приоткрыла комод и достала оттуда чулки. С ними не должно возникнуть проблем, тратить время на колготки не было ни сил, ни желания. К тому же этот вид нижнего белья никак не адаптирован под нужды людей с физическими недостатками. Сняв с себя домашнюю сорочку и оставшись в одном бюстгальтере и лечебном корсете, Ирина вплотную подъехала к стене. По периметру всей комнаты были прикручены поручни-помощники. Поставив коляску на тормоз и спустив ноги на пол, она одной рукой ухватилась за опору, пытаясь приподняться, а другой избавляла себя от хлопковых штанов. Как только их удалось стянуть на бедра, она медленно стала пятиться назад, приземляясь в свою обитель. Кресло заботливо приняло её в свои объятия. Окончательно разделавшись с трико, Ирина подкатилась к двери, на которой висело платье. Собрав остатки сил, женщина справилась с верхней секцией наряда. Казалось, всё самое сложное позади, но многослойная юбка не признала неотъемлемую часть хозяйки и зацепилась за всё, что только можно. — Чёрт, — тихо ругнулась Павлова, пытаясь выпутаться из этой бордовой оболочки. Терпение было на исходе, руки устали, спина изменнически начала ныть, а это окаянная тряпка представлялась уже не такой привлекательной, она будто душила. Женщина вновь преисполнилась этим мерзким чувством незащищённости и неуправляемости собственными эмоциями. Павлова понимала, что доподлинное противоядие от душевной уязвимости — цельная идентичность. Она же хотела всё «сама». Но, признав свою молниеносную слабость и сглотнув подступавший к горлу ком, Ирина подала чуть хрипловатый голос в сторону двери, за которой было её спасение. А это спасение тревожно ходило из угла в угол, ожидая очередного фортеля, выкинутого господином случаем. — Ген… — с трудом получилось произнести имя предполагаемого освободителя из шифоновых оков, но он не услышал, пришлось ещё сильнее напрячь голосовые связки, — Ген-а-а! Наконец дверь резко распахнулась, и в комнату быстрым шагом вошёл Кривицкий. — Я тут…, — женщина слегка приподняла злополучную юбку, тем самым обозначая масштаб несчастья. — Ничего страшного, сейчас я помогу, — отцепив тонкую материю от колёс, он продолжил, — нужно приподняться, Ириш. Геннадий осторожно поставил её ноги на пол. — Цепляйся, — он тут же заключил стан возлюбленной в объятия, а женщина в свою очередь обвила руками его шею. Это было их привычное каждодневное действие. Часть запутавшейся ткани, словно кагор, стекла по бесчувственным ногам Павловой. Крепко прижимая к себе Ирину, он уловил нежное тепло её груди. Мужчина аккуратно опустил её в кресло. — Ты очень красивая, — произнёс вполголоса. — Готова? — Не совсем, — женщина указала взглядом на чулки, которые покорно лежали на краю кровати рядом с галстуком цвета сангрии. — Позволишь? Ирина молча кивнула. Перед лицом его переживаний её саму охватывало собственное бессилие. Геннадий, повернув кресло в нужное положение, сел перед Павловой. Она сконфуженно приподняла юбку, оголяя часть тела, лишённую жизни. Кривицкий бережно уложил одну ступню женщины между своих ног и принялся облачать её в капрон. Ювелирно натягивая материал, он едва касался кожи, однако, дойдя до бедра, ему пришлось полноценно дотронуться до его внутренней стороны, поправляя кружево. Ирина, смотря в никуда и думая о том, как это всё для неё унизительно, внезапно встрепенулась. Ей показалось, что она ощутила прикосновение. Оно было таким приятным, нежным и… долгожданным, но при этом практически невесомым. Словно кто-то подразнил, щекоча пёрышком. — Ты чего? — опешил Гена, считывая с её глаз искренний испуг. Потребовалось несколько мгновений, прежде чем женщина осознала происходящее. Мысли начали рассеиваться. — Ничего. Можно побыстрее? — съязвила Павлова, надеясь, что мужчина не заметит сбившееся дыхание и то, насколько сильно колотится её сердце. Она сжала в кулаках подол платья, замечая, как неподдельное, предательское тепло пролилось куда-то вглубь её живота. Невольно забытое, но сейчас вовсе ненужное чувство. Ирина совсем не ожидала, что её организм всё ещё способен так реагировать, что такой феномен, как тактильная память, допустим в её состоянии. Следуя указанию, Кривицкий спешно приступил ко второму чулку. — Надо же, обычно мужчине положено раздевать женщину, но в твоём случае что-то пошло не так, — опять попыталась уколоть, умело скрывая накатившее возбуждение. — Вот и всё, — игнорируя неуместный сарказм, Гена вернул её ноги в исходное положение, расправил юбку и двинулся в сторону ванной комнаты, зацепив с собой галстук. В его спину было брошено тихое «спасибо». Павлова филигранно закинула шифон себе на бёдра и подъехала к зеркалу с целью поправить укладку и макияж. Она придирчиво оглядела своё отражение. Всё бы ничего, но есть лишний атрибут — чёртова коляска. Чтобы в очередной раз не увериться в своей безысходности, Ирина решила посмотреть, чем занят Кривицкий. Притормозив в дверном проёме, она заметила, как он, психуя, пытается завязать узел галстука. Знакомая картина наблюдалась несколькими минутами ранее, только на его месте была она. — А теперь давай я помогу, — пресекла его мучения, — хоть в чём-то буду тебе полезна. Геннадий, недолго думая, подошёл к женщине и по обыкновению опустился перед ней на колено, слегка подаваясь вперёд, чтобы ей было удобнее. — Ты неисправима, — проговорил прямо в глаза. — Какая есть, — ловко справилась с мужским аксессуаром, нежно стряхнув невидимую пыль с его плеч, — вот и всё, — вернула ему его же фразу. — Спасибо, — поймал за запястья и стремительно поднёс его к своим губам, ни на миг не прерывая зрительный контакт.

***

По случаю векового юбилея удалось собрать практически всех сотрудников центра спасения — НИИ им. Склифосовского. Так повелось, что день появления на свет может праздновать не только живое существо, но и, на первый взгляд, бездушное сооружение, коим трудно было его назвать. Ведь не счесть количество спасенных жизней в стенах этого здания. Бесспорно, они видели немало плохого, слышали уйму приговоров, впитывали океаны горьких слёз, — всё это продолжается и по сей день. Непоправимое может случиться со всеми, и этого порой не силах изменить даже лучшие в мире врачи. Да и заглянув в своё свидетельство о рождении, никто не прочтёт, что жизнь будет лёгкой. Но жизнь будет. Нельзя зацикливаться на страдании и мрачности. За столько лет это строение явно напиталось человеческой энергией и силой, отчего теперь служит огромным живым организмом, где люди — органы, кровеносные сосуды и просто его неотъемлемая часть. У входа в банкетный зал всех радушно встречала Нина. Она без преувеличения проделала огромную работу и, стоит отметить, справилась безупречно. Организовать такого масштаба мероприятие сможет далеко не каждый. Павлова в своём выборе не ошиблась ни на йоту. Переступив порог помещения, Ирина и Геннадий с интересом оглядели обстановку, отмечая слаженные действия персонала. Кривицкий любезно уделял внимание всем, кто желал пожать руку при встрече; при необходимости тормозил коляску, чтобы заведующая могла поблагодарить за сыплющиеся на неё комплименты. Дубровская, отвлекшаяся буквально на секунду, оторопела, когда заметила начальство. — Боже мой! Самые почётные и пунктуальные гости, — не скрывая удивления, громко проговорила женщина. — Ирина Алексеевна, Вы прекрасно выглядите! — Спасибо, Нина! — выразила признательность Павлова, — и за организацию спасибо! Мы в Вас не сомневались. Медсестра робко улыбнулась. — Геннадий Ильич, я бы на Вашем месте держала ухо востро, — сказала Нина, намекая на его потрясающую спутницу. — Да, Ниночка, я ни на шаг. Зал бурно наполнялся людьми, атмосфера праздника воспаляла настроение. Громкая, но приятная музыка перебивала разговоры, сменяя темы. Большинство присутствующих старались не проходить мимо Ирины Алексеевны: кто-то одаривал её сочувствующим взглядом; кто-то халтурно делал вид, будто нет ничего необычного; кто-то, пользуясь случаем, желал уточнить рабочие моменты. Конечно, добрая половина коллег и подумать не могла, что заведующая отделением неотложной хирургии сейчас в таком положении. Павлову немного раздражало чрезмерное внимание, но то, что она в итоге оказалась здесь, — действительно пошло ей на пользу, пусть она и не до конца это осознавала. Кривицкий всячески старался отвлечь её. Хоть он и не подавал вида, ему самому было очень тяжело. Но эта сегодняшняя вылазка, словно мост, перекинутый через очередную бездну депрессии. — Ба, какие люди! — среди шумной толпы появился Брагин. — Ирина Алексеевна, позвольте поинтересоваться, с обложки какого журнала Вы сошли... Выглядите сногсшибательно! Олег внезапно припал к ногам начальницы, незамедлительно целуя её руку. От неожиданности округлив глаза, женщина на мгновение потеряла дар речи. — Здравствуйте, Олег Михайлович, — единственное, что смогла сказать Ирина. Прекращая смущать заведующую, хирург ретировался к тому, кто её сопровождал. Кривицкий стоял позади инвалидного кресла, наблюдая за происходящим. — Ну что, Геннадий Ильич, решились всё-таки? — вполголоса задал вопрос Олег, протянув руку в качестве приветствия. — Не без ущерба психики, — ухмыльнувшись, ответил мужчина. — А чего так? — Ну вот такое вот у нас сегодня настроение, — опустил ладонь на плечо Иры. — Поня-я-тно, ну ладно, — уже громче обращаясь к обоим, — коллеги, отдыхайте. Брагин подмигнул и растворился в оживлённом помещении. — О чём шушукались? — исподлобья взглянув на Гену, спросила Ирина. — Да ничего важного, — Кривицкий присел на стул рядом с женщиной. В зале резко погас свет и зажглись разноцветные, будто стёкла калейдоскопа, софиты. Яркие блики украсили танцпол, и из ниоткуда, подобно солнечным бабочкам, выпорхнули приглашённые танцоры — профессионалы своего дела. Их движения были настолько легки и изящны, создавалось впечатление, что они парят в воздухе. В заворожённом взгляде Павловой всё вокруг отразилось ослепительными бликами. Это были отблески опрометчиво пролетающей жизни. Она смотрела на молодых, грациозных людей и неожиданно для себя понимала, как бы ей хотелось сейчас хотя бы немного покачаться в такт музыке. Не так талантливо и технично, но всё же… Проезжая по дороге своих воспоминаний, она наконец увидела, когда последний раз кружилась в танце. Это словно какая-то другая Вселенная. Почему мы начинаем ценить элементарные вещи и явления только тогда, когда их лишаемся? Задаваться этим вопросом — равносильно хоронить себя в былом, где уже гуляют под ручку комплекс вины и чувство сожаления. Геннадий случайно заметил во взгляде Ирины, как отчаяние пускает в ней глубокие корни. — Милая, всё в порядке? — он не на шутку заволновался. — Да, — ответила коротко, но не пытаясь скрыть своё моментально изменившееся настроение. Это «да» пронзило, как острая зубная боль. Кривицкий немедля опустился перед женщиной на одно колено, взял её руки и принялся поочерёдно их целовать. — Мы ещё с тобой обязательно станцуем, — пытался перебить её мысли. — Но как они я не умею, — её бездонные глаза наполнялись слезами. — Это не проблема. По выходным будем посещать уроки танцев, — он готов говорить любые глупости, лишь бы видеть, как её сердце высекает искры жизни. Женщина улыбнулась, тем самым озаряя его не менее искалеченную душу. — Я тебе обещаю, всё будет хорошо. Мы справимся, слышишь? — прошептал ей в холодные ладони. Она кивнула, принимая его тепло и по-прежнему улыбаясь, но ей больше не удавалось сдерживать слёзы. Они большими, тяжёлыми, свинцовыми каплями упали на платье, не успев оставить солёные дорожки на лице, и отпечатались тёмными пятнами на ткани. — Тихо, родная, ну чего ты, — немного отвернул коляску, стараясь спрятать Ирину от посторонних глаз. Каждый раз, видя её слёзы, и без того израненное сердце Геннадия сжималось в тисках безнадёжности и растерянности. В такие моменты ему самому хотелось разрыдаться, но это непозволительно, недопустимо. Нужно быть сильным и стойким, нужно вселять по крупицам веру и надежду, нужно вырывать любимую женщину из цепких лап уныния и неверия в светлое будущее. — Я очень тебя люблю, — продолжал бессчётное количество раз прикладываться губами к её рукам, — очень. В этот миг источник всех переживаний мужчины чуть наклонился к его лицу, прерывистым дыханием распаляя кожу в основании шеи. Это едва заметное прикосновение горячим дыханием говорило о многом. И если бы он только знал, какое чувство женщина ненароком глушила в себе всеми навалившимися невзгодами. — Ген, я домой хочу. — Всё! Едем. Он не ждал от неё ответного признания. Его любви сполна хватало на двоих. Но Геннадий Ильич даже не догадывался, что совсем скоро всё в одночасье изменится, и та, которая вернулась в его жизнь, как пламя, тянущее свои языки прямо к сердцу, та, которая до конца его земных дней будет единственной и желанной, — обязательно произнесёт важные, долго хранящиеся в укромном уголке души слова, мгновенно сделав его запредельно счастливым.