Змеи дождя

Три дня и две ночи Спокойный Чэн спускался с нагорья Синей Благодати, весь исцарапавшись и загорев дочерна ещё по пути наверх, на перевал — не перевалив через хребет — никак нельзя было достигнуть южных провинций и попасть в Первый Храм. Верёвки на сандалиях совсем перетёрлись, и ничего не осталось в запасном мотке, желудок Чэна так же был пуст, как холодные горы вокруг Западного Храма, откуда он вышел две луны назад. Разве так страшны неудобства и тяготы тела, когда дух совершает путешествие в познании жизни? В традиционном путешествии в Первый Храм каждому предполагалось утешать себя словами мудрецов, и Чэн преуспел в этом осознанном искусстве самообмана. Тем не менее, до заката он надеялся найти деревню, лежащую на пути, и вздохнул с облегчением, когда показались её первые приметы. Местность плавно переходила из откровенно гористой в покатые, порой странноватой формы холмы; выветренные остатки гор, похожие на сгорбенных старцев, выныривали из утреннего тумана… Но сама деревня оказалось дальше, чем думалось, за грядой высоких холмов, там где редкие засеянные поля превратились в сплошное море воды и риса, расчерченное кривыми линиями межей: здесь, в глубочайшей провинции, вдалеке от больших городов, придавали куда меньшее значение идеальной геометрии, и куда большее — местным суевериям. Солнце далеко перевалило за полдень когда Чэн достиг первых домов. Никто не заговорил с ним, даже встреченная ребятня отворачивала лица. Что ж, его шафрановым одеждам мало где были рады, пусть и окрашены они были не полностью, выдавая всего лишь ученика. Традиционное путешествие в Первый Храм было необходимо для получения опыта и посвящения своей жизни Шафрановому Богу, даже в эпоху политических смут и дурных идей… Можно было, в конце концов, просто пройти деревню насквозь, и хотя желудок молил о нормальной пище, поискать что-то съедобное в полях, сделать похлёбку из ростков. Опасение внушали только пробегающие по небу быстрые облака — промокнув, можно было сильно простудиться, в отсутствие всяких укрытий: возможно за деревней долгое время не будет ничего, кроме тщательно увлажнённых рисовых полей, что хорошо для риса и плохо для ночлега. — Эй, сынок, поди-ка сюда, — заговоривший с Чэном старик поманил его за ограду одного из небогатых домов, впрочем, откровенно поглядывая по сторонам, «как бы чего не вышло!». Старик, назвавшийся Косым Пятым, сразу предупредил: –Ты заходи, присядь, но оставаться тебе тут нельзя. Наместник Ю жуть как не любит вашего брата. Его охранцы и меня не похвалят, когда узнают, но мне-то что терять, кроме последних зубов? , — старик полубеззубо рассмеялся, — они правда тут, охранцы эти, недалече. Завтра вернутся, или сегодня. Дело тут у них, не вовремя ты. Знаешь… Иди-ка ты дальше, в поля, большая дорога тут одна. Два дня до соседей. Ты и там постарайся не попадаться на глаза, но знаю я, куда вы все идёте — кто ж не знает. Мы здесь люди простые, но не злые, вот только охранцы — горазды ножичками тыкать… Косой Пятый действительно помог, и не только на словах: собрал Чэну еды, даже больше, чем нужно. — А переночевать можешь в храме Господина Полей. Храм-то конечно ни чета вашим, но крыша есть. Никто там сегодня не ночует. Может и охранцы наместника не сунутся — ночью в полях не велено ходить. Другому кому я бы и не посоветовал. Но тебе да, — старик сделал жест, указывающий пальцами на глаза, такой полузабытый и древний, что теперь его можно встретить только в подобной глубинке, и Чэн в который раз пожалел о своей приметной особенности: внешне он ничем не отличался от других послушников, таких же худых, загорелых от чёрной работы и горного солнца, и начисто бритых. Вот только глаза «цвета дождя», серо-карие и холодные, нелепые и крапчатые — немало выделяли его среди других; он видел слишком много жестов «от дурного глаза», за свою пока недолгую жизнь. ~~~ Алый закат закат разлился на половину неба, опережая тучи, собирающиеся на рассветной стороне, когда Чэн шёл глубоко в полях, наслаждаясь прохладным ветром после душного дня. Дорога здесь была одна, как было сказано и как было нарисовано на карте, которую он заучил в Западном Храме; но подробности ему предстояло увидеть самому. Выросший в стенах обители он должен был покинуть её в первый раз так надолго, и в первый раз — совсем один. Отделиться от целого, чтобы вернуться более полным. Что же, это был обычный путь, перед тем как он может вернуться к изучению и переписыванию комментариев к Семи Предписаниям, в стремлении постичь их значения в полной мере. Ветер стал совсем холодным и влажным, прежде чем Чэн наконец достиг места ночлега, посоветованного стариком — небольшой храм здесь тоже был один, как и дорога. Странные суеверия, по видимому, заставили местных жителей покинуть поля задолго до заката, такого внезапного отсутствия обычного трудолюбия Чэн не пока что не встречал на своём пути. Может быть, он запишет это, когда будет составлять заметку о своём путешествии: конкретно этой дорогой, как сказал учитель, никто не ходил вот уже полсотни сезонов, но другие стали ещё небезопасней. Храм Господина Полей предсказуемо походил как на дома местных, так и на всякие другие деревенские храмы, встреченные Чэном: вдалеке и от Шафранового Бога, и от Правильного Пути, насаждаемого чиновниками, крестьяне всё равно продолжали свои обряды и чтили местных божеств. Шафрановый Бог был равнодушен к суевериям, равнодушнее даже чиновников — предписывалось по случаю следовать местным обрядам, ничего, конечно же, не принимая на веру, но принимая как часть суеты мира… Иногда суета бывала приятной: закат всё ещё пылал, когда первые крупные капли дождя упали в пыль, и Чэн открыл внешние двери небольшого храма. Приятно будет укрыться от дождя, и переночевать под крышей. За внешними решётчатыми дверьми открылись другие, более основательные, но и они не были заперты, как и сказал старик. И от кого бы их запирать? Наверняка местные жители преисполнены почтения к своему Господину Дождя и Полей. В преддверии нашлись и огниво, и сухая, пусть и кособокая лампа. Чэн почтительно снял обувь и зашёл внутрь. Всё здесь было сделано из дерева, наверняка привезённого с недалёких гор, сделано примитивно, но с почтением к надёжности и с толком. Снаружи хлынул дождь, но, как впоследствии заметил Чэн, прочной крыше дождь был нипочём. В таком храме вполне мог бы жить служитель, даже странно, что он пустовал, являя собою целый дом, а не просто крышу о двух столбах и алтарный камень. Камень, впрочем, тоже был — довольно большой, уставленный примитивной керамикой для таких же простых благовоний, каких Косой Пятый дал Чэну с собой, чтобы почтить местное божество. Статуи не было — деревенские вообще редко изображали своих божков, а может, в деревне не нашлось умелого резчика. Зато были бамбуковые полотна. Самое большое, над камнем, изображало, конечно же, поля. Поля и рис, рис и змей, змей и дождь — в обрамлении болотных камышей. Четыре сюжета, изображённые на полотнах, висящих на стенах, не оставляли сомнений в сути местного божества, они неизменно говорили о плодородии. На одном полотне кроме риса и змей (и дождя) была изображена беременная женщина, на втором — мужчина-жнец, на третьем — засуха, а на четвёртом под полями были изображены кости и черепа, над которыми царили костяные, ядовитого цвета призрачные змеи. Необычно, но тоже в духе воззрений крестьян, как показалось Чэну. Он был весьма образованным молодым послушником, и очень ценил это, пожалуй даже слишком. Всё это он рассмотрел уже после, с лампой в руке, после того, как разжёг огонь в небольшом очаге, перед камнем, «прорастающим» через благословенно сухой и тёплый пол; и после того, как выразил почтение местному божеству, разжёг благовония, и преподнёс в дар большую часть принесённой с собой еды. Он не стал молиться вслух, вспоминая Шафранового Бога, не позволил себе даже шёпота, произнеся все слова в уме. Весь остальной мир остался где-то там, за стеной дождя, и самое странное условие, позволявшее переночевать в местном храме, озвученное деревенским стариком, уже не казалось таким странным. «Господин Полей не говорит, и ты не говори: ни одного слова после заката. Чтобы ни говорил чиновник Правильного Пути, вы шафрановые, можете держать слово. Молчок, понял? Если жизнь дорога». Чэн вполне уютно устроился поближе к очагу, который быстро прогорал, рачительно приспособленный под совсем небольшое количество дров, и предусмотрительно устроенный в каменной чаше. Приученный засыпать в любых условиях и разморённый даже небольшим количеством еды (рис, рис, всюду рис!), Чэн быстро уснул, завернувшись в тёплую накидку-одеяло, которую тащил с собой в котомке. Он не совсем понял, что его разбудило, возможно, ощущение волосков на руке, вставших дыбом. И тут же что-то прохладное и сырое проползло по ноге, так, что сердце обмерло и забилось быстро-быстро. Потом что-то проползло по руке. Потом он, замерев, услышал звуки — к неумолкающему шуму дождя прибавились шорохи живых существ, заполнивших комнату. Чэн сразу понял, что это — змеи, может быть потому, что насмотрелся рисунков на полотнах, может быть потому что звуки были очень «змеиными» по самой своей сути. Он заставил своё сердце биться медленней: если это был сон, просто такой странный сон, то и бояться было нечего. А если и не сон — в страхе нет никакого смысла. Конечно ему было страшно. Но он отодвинул свой страх в тень. Змеи не причинили ему вреда. Они проползали по нему по своим делам. Их было много, в темноте почти погасшего очага не ясно было, где змеи, а где тени. Разве сейчас был их сезон? Чэну случилось вырасти среди гор, а не полей, и он недостаточно знал о таких вещах, не касающихся Семи предписаний и трёх языков, на которых общались монахи. Какая-то змея нежно обвилась вокруг его руки, той, что не была под головой, другая облюбовала ногу, но они не жалили и не кусали, и Чэн во что бы то ни стало решил оставаться спокойным. Можно приручить и тигра. Можно… Не приручить, но остаться с самим собой и каждой тварью — в мире. Однако когда скрипнули незапертые двери (на этих дверях вообще не было никаких запоров, и внезапная, нутряная догадка поразила Чэна — может это не для того, чтобы всякий мог зайти, может это для того, чтобы могли зайти змеи и дождь? Он соображал не очень хорошо, может быть, всё это всё же происходило во сне, или благовония были дурными?), он внезапно испугался, как никогда в своей жизни, и ему пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы подавить и потушить страх, словно свечу. Страх — вполне реален, но ты можешь держать его в узде. Если правильно мыслишь. Раздался звук — звук босых мокрых ног на деревянном полу отчего-то было ни с чем не перепутать. И Чэн медленно посмотрел, пока какая-то змея переползала через его поясницу. Свет очага едва освещал предметы, больше у самого пола, и теперь стали виднее змеиные тела, занятые своими непонятными змеиными делами. И ещё в круге света появились бледные ноги — огромные ноги, очень крупного человека, но в чём-то даже изящные, если бы не были какими-то «не такими» на вид. Слишком бледные, с чем-то похожим на чешую заместо человеческих ногтей или звериных когтей. Тот, кто пришёл, ступал осторожно и мягко, и Чэна безумно заворожила эта нечеловеческая поступь. Стопы существа были слегка грязными, потому что оно зашло с улицы, и принесло на ногах мокрую землю, частично смытую с кожи сильным дождём, и это было одновременно так обыденно и так невероятно, будто лежишь в горячке и видишь странный, страшный сон. Вот почему местные не ходят сюда после заката: потому что здесь их могло подстерегать безумие «не реальных» вещей… Существо присело рядом, и перед взглядом Чэна оказались крупные белые колени, ещё были чёрные волосы — длинные и текучие, как чёрная вода, и длинные сильные руки. Чэн не осмелился заглянуть в скрытое тенями лицо. Одно дело страх, а другое — странное благоговение. Несколько змеек выползли из тёмных волос незнакомца, вытекли, как струйки, и где-то скрылись. Прохладная рука взяла Чэна за подбородок в очень странном жесте, так человек бы рассматривал камень, найденный на земле, безо всякого презрения, существо смотрело на Чэна, но разве они были равны? Они были из разных миров. Чэн выдохнул и открыл глаза. Он чувствовал на себе нечеловеческий взгляд, но должен был набраться храбрости. Лицо Господина Полей казалось состояло из теней, или может, верхняя половина его лица отличалась более тёмной кожей; тем ярче были змеиные глаза, удивительные, пристальные, отвлекающие внимание от практически безгубого рта и одного намёка на нос. Если бы перед ним был человек, Чэн бы наверняка сказал что-то и подал голос. Но было нельзя. Да и ощущалось каким-то ненужным. Внезапно от прохлады и от чего-то ещё неясного его тело разобрала дрожь. И пугающий змеечеловек… Погладил его по щеке? Чэн вздрогнул ещё сильнее, змеи зашелестели, дождь ударил в другую стену храма. Палец на щеке, крупная ладонь — ещё более внезапно вспомнились и сюжеты на бамбуке, и сдавленный смех и звуки в общих спальнях, и дикие сны, которые, как сказал учитель посещают всех, но никто не обязан следовать им, идя по пути растраты себя. Но сейчас Чэн немедленно захотел этих самых странных и постыдных вещей, да так сильно, как никогда в жизни. В самое неподходящее для того время! Он сглотнул, какая-то змея заползла ему под одежду, но он знал — они не укусят. По крайней мере если он не ошибётся в чём-то важном. Он прикрыл глаза и позволил себя гладить. Так его никто не трогал. Казалось, руки существа изучают, но оказалось, что и довольно быстро вытряхивают из нехитрой одежды, и Чэна это беспокоило куда меньше, чем должно было. Растрата, страдание, нарушение — всё это были лишь слова, где-то там, за стеной дождя. Он помогал этим рукам, хотя и мучительно стеснялся глянуть прямо и ещё раз попасть в ловушку неподвижного взгляда. Разбежавшиеся змеи льнули к нему снова, наверное потому что он был тёплым, или кто знает. Он боялся раздавить их, но хозяин змей не особо церемонился с ними, и Чэн совсем перестал бояться — всего и сразу. Присев на пятки, Господин Полей гладил его, от чисто выбритой вчера у источника головы, до напряжённых бёдер. Потом тени, тёмные волосы, змеиные глаза, струи дождя, прохлада кожи, наощупь в мелкую чешую, когда Чэн наконец решился тронуть, — склонились над ним, словно гора, но это всё ещё не пугало. То, что влажно тронуло его после, внизу, не было змеёй или было, но не совсем, но вот вокруг чресел обвилась пара самых настоящих маленьких юрких змеек. Он никогда не представлял себе такого, и не представлял, что будет наслаждаться этим, несмотря на то, что внутрь его всё же медленно надавила и заползла огромная, по ощущениям, не-змея. Человеческий орган не мог бы быть таким гибким и словно бы имеющими свою волю, но это оказалось так хорошо! Абсолютно. Очень. Словно принесение жертвы и принятие одновременно. Где-то глубоко внутри души Чэна Шафрановый Бог прошептал ему: «ты забыл.», но это уже не волновало. Словно со стороны Чэн ощущал под руками прохладную кожу в тесном объятии, и «змею» внутри, и дождь снаружи, и собственные звуки. Ни одного слова не сорвалось с его губ, но он не мог молчать абсолютно, почти сразу «научившись» гибко извиваться и плавно двигаться у соседствующих с ним змей. Одно прохладно-обжигающее соитие, другое, третье — этой ночью всё смешалось; очаг погас, и в темноте Чэна накрыло самое сильное разделённое наслаждение, после которого, он, казалось, умер; по крайней мере впал в сон безо всяких сновидений. Один раз, он, впрочем, почти проснулся, от того что ужасно чесалась кожа, и, ощущая странную пустоту, расслышал как где-то в полях перекликаются испуганные человеческие голоса, незнакомые и грубые. Потом кто-то вскрикнул отчаянно, и всё стихло. Чэн не мог пошевелиться. Абсолютно нет, даже если бы небо уронили на землю. Он уснул снова, на своей скомканной одежде, в комнате храма, которую в предрассветный час покинули все змеи и все тени. ~~~ Когда он проснулся, было холодно, и у него было что-то на лице, непривычное и странное, словно тяжёлая паутина. Он откинул это, но оно осталось с ним. Слишком мало дневного света проникало через едва приоткрытые двери и щели, Чэн мигом закутался в не слишком чистую одежду, пахнущую мускусом и пОтом ошеломительно реально. Он понюхал одежду ещё раз и выполз на солнечный свет, подобно вчерашним гадам, но совсем не так грациозно и быстро. Медленно. У него всё болело. В тоже время… Он чувствовал, что непоправимо изменился, и обрёл больше, чем потерял. На свету он вцепился в свои волосы. Волосы! Разросшиеся буйно, словно вьющийся клевер, цвета тёмной коры и дождя — он никогда их не видел, такими длинными, едва ли не по пояс. Наверное, они никогда не были такими буйными раньше, даже перед тем как монахи, приютившие его в детстве, обрили ему голову в первый раз. Всё слишком изменилось. Кто-то шёл по дороге со стороны деревни. Конечно, ведь уже пару часов как рассвело. Чэн без труда узнал Пятого Косого, а вот старик, увидев его, странно крякнул, будто утка (уток Чэн уже видел), и замахал кому-то рукой, мол, иди давай, а сам поспешил к храму. Косой молча устроился на краю крыльца рядом с Чэном и достал трубку. Подумав, достал другую, поменьше, не такую замусоленную. Разжёг одну а вторую отдал Чэну. И он взял. Закашлялся, затянувшись дымом. Некоторые старшие порой курили благовония в трубке, а не жгли, но тут, судя по запаху, были совсем другие травы. Чэн затянул в себя дым ещё раз и закашлялся уже меньше. — ЧуднО, — сказал Пятый Косой, — как тебя, достопочтимый Спокойный Чэн, оволосило. Чэн не был достопочтимым, и наверное, уже никогда не станет, но он удивился, что старик запомнил его личное имя. — Куда теперь пойдёшь? , — помедлив, Косой добавил, — нет больше тех охранцев господина Ю. Говорили же мы им, не ходите ночью в поля… Очень хотели тебя найти, выслужиться может. Мы тут с внуком утром прибрали, что от них осталось. И в дорогу я тебе кое-что принёс. Рис у нас очень хорошо растёт, прямо как по волшебству, магам великого Тао и не снилось, — старик сверкнул весёлым и недобрым глазом, — так куда пойдёшь, чтобы знать, в какую сторону врать? Чэн подумал, и ответил: — Наверное, совсем не туда, куда собирался раньше.