Akari

      Возможно, он должен был быть там.       Возможно, он должен был быть там с самого начала.       Возможно, он совсем не герой, которым его пытаются выставить.       Возможно, он просто слишком эгоистичен для того, чтобы видеть что-то дальше своей самооценки и своих проблем.       Возможно, именно поэтому он и обязан был быть там, рядом с человеком, который рушит все его маски и крошит ненормальные амбиции.       Но его там не было.       Он не волновался, потому что сам Гето ему ничего не говорил? Так ведь Гето чуточку приболел, разве нет? Так ему сказали. Больному человеку нужен покой, а Годжо чувствует себя полностью выжатым. Ему больше не хочется никуда ходить. Он может навестить Гето завтра, да, господи боже, и через пару часов, но не сейчас. Сейчас он очень хочет отдохнуть. Сна нет ни в одном глазу, но ноги ватные, а в груди какой-то жуткий холод разливается. Закрыться бы в комнате, укутаться в одеяло и забыть про весь остальной мир.       Совсем не продохнуть. Видимо, сказался разгул стихий, терзавший страну годом ранее. Проклятий наплодилось, как опарышей. Ни дня спокойного не проходило. Сатору не мог даже спокойно поесть, не тогда, когда рук не хватало совсем. Предпервый, первый, особый уровни. Каждый день рисковать жизнью. Обратная проклятая техника работает на пределе возможностей, чтобы держать разум свежим. Собственная комната в общежитии техникума кажется чужой.       — Годжо! — строгий взгляд Сёко вызывает тошнотворные позывы, есть совсем перехотелось, — Поднимай свою задницу. Быстро.       В какой момент она тут появилась? Сатору не помнит. Просто знает, что если Иери злится, то перечить ей не стоит, иначе потом рискуешь остаться помирать без ее помощи. Поэтому он встает. Ну, как встает: сползает с кровати на пол, поджимает колени к груди и пытается собраться с мыслями. Надеется, что на него просто плюнут и уйдут. Но Сёко хватает одноклассника за ухо, настойчиво тянет к двери.. Годжо вдруг осознает, что сможет убить ее одним движением пальца. Никакого ужаса по этому поводу не чувствует. Просто сухое замечание в мыслях, которое еще не было полностью осознанно. Оно просто есть.       Возможно, это было предчувствие. Возможно, Сёко просто знала, что они нужны были именно сейчас.       И все равно, они чуть было не опоздали.       Ярко светит медное солнце. Токио постепенно готовится к ночи четверга, все непременно куда-то спешат. Годжо застревает в кондитерской, пока Сёко стоит в очереди в аптеке через дорогу. В пакете помимо булочек появляются таблетки от горла, а еще через десять минут моти, четыре онигири разных вкусов, пачка сигарет, три бутылки газировки и одна с холодным кофе, кажется, любимым Гето.       — Так он писал тебе?       — Мгм, — Сёко сжимает меж губ фильтр сигареты, что-то громко печатает одной рукой, — А тебе разве — нет?       Сатору чуть посвежел на свежем воздухе. Только теперь до него начало доходить, что же то было за противное чувство. Без Сугуру слишком пусто сейчас идти, слишком тихо, не так. Нет его черной фигуры рядом, никто не отпускает глупые шутки и не пихает в бок.       — Последнее сообщение от него было две недели назад, — Годжо с тоской смотрит на серого котика, которого ему прислал Сугуру с подписью “На тебя похож ;)”. Сатору вдруг ужаснулся, потому что совсем забыл ответить ему! — Вот черт…       Иери глухо смеется. Сатору было бы обидно, если бы не было так гадко. Вдруг он начинает вспоминать, что, вообще-то, не один на этом свете живет. Что, вообще-то, не сможет лишь его существование решить все проблемы и заставить всех людей мира его любить. Что, вообще-то, Сугуру — такой же. Это не “он — сильнейший”, это всегда “они — сильнейшие”. И как такая простая истина вообще могла вылететь из головы? Как Сатору вообще могло показаться, будто он в целом мире одинок, ото всех скалой, разделенный от общества своей Безграничностью? Ведь есть же человек, для которого Безграничность не будет работать никогда. И этому человеку, наверное, было не в меньшей мере тяжело. А еще Яга что-то говорил про Хайбару. У Гето всегда было чуть больше эмпатии, так какого же ему сейчас?       — Эй, — Сёко пихает его в плечо. Годжо смотрит на нее поверх очков, — Если ты придешь к больному человеку таким унылым, ему может стать только хуже.       — Знаю я, знаю…       Должно быть, так все и происходит. Маленькие занятости, постоянная усталость, отсутствие времени, а потом забывается. Нет никакого большого скандала, они просто перестали писать друг другу. И Сатору чувствует это сейчас, когда открывает дверь маленькой квартиры Сугуру своим ключом, запасным, который получил от него еще полгода назад, так, на всякий случай. Тогда, когда они еще были просто “они” и больше никем, но вместе. Он чувствует, что затхлый жаркий воздух пропитан отчаянием: благовония, от которых кружится голова, сладкий шампунь, острые специи на холодной еде на столе, резкий сигаретный дым и что-то, вроде как являющееся запахом лекарств.       Темно. Все окна зашторены, свет не горит. А Сугуру на кровати. Одеяло криво лежит сверху, а Сугуру еще и в одежде, даже обувь не снял. Его волосы больше не блестят, тяжелой спутанной массой лежат на смятой подушке. Сугуру просто лежит лицом к стене, и даже если он не спит, то к ним не поворачивается. И даже со спины выглядит действительно больным.       На тумбочке около кровати что-то, отдаленно напоминающее успокоительное или снотворное. Синяя и красная баночки, тот самый роковой выбор. Главное, чтобы в одной из них не было яда. Сёко скидывает ботинки, идет вглубь квартиры, чтобы открыть окна. А Сатору медлит. Смотрит на опущенную рамку на той самой тумбочке. Припоминает, что в ней могло бы быть. Только потом ставит пакет на пол, разувается. Неслышно шагает к Сугуру, садится перед ним на корточки. Тянется и ставит рамку с фотографией внутри. Стекло разбито с краю, трещинами пошло, будто от удара.       — Йо, Сугуру.       Никакого ответа. Вообще ничего. Сатору вдруг понял, что действительно боится.       Он должен был быть с Сугуру.       Он должен был быть с Сугуру с самого начала.       После Аманай, лицо которой Сатору больше не вспомнить. После того ублюдка из Зенин. Целый год прошел, когда Сатору не было с ним рядом. Сугуру стал меньше есть, больше курить, совсем перестал разговаривать с другими. А Сатору что? Какой же он лучший друг после этого? Может ли он сейчас класть руку Сугуру на плечо, ждать от него что-то?       — Сугуру? — Годжо зовет еще раз. Ему так не нравится, что Сугуру игнорирует его, хотя определенно не спит, но он все равно не торопит, — Мы принесли тебе поесть.       — Я приберусь, ладно? — Сёко выглядывает из-за ширмы, разделяющей кухню от остальной комнаты, — Извини, что буду шуметь.       — Эй, Сугуру, — Сатору снова зовет.       Искреннее намерение не сдаваться в конце концов приносит свои плоды. Гето двигается, мучительно медленно переворачивается на спину. Откидывает одеяло рукой. В потолок смотрит взглядом каким-то слишком убитым. Глаза кажутся пустыми и чуждыми, темными, чужими. И даже искусственный свет больше не бликует в темной радужке, будто две пуговицы это, не живые совсем.       Фиолетовые синяки под глазами стали самыми настоящими мешками. Так сердце сжимается, когда Сатору всеми шестью глазами видит мелкие морщинки. А ведь Сугуру младше. Так какого черта? Какого черта такой мертвецки бледный? Какого черта волосы стали будто более серые, выцвели? Какого черта, просто, какого черта, Сугуру? Почему ты молчал? А молчал ли?       Сатору складывает руки на краю кровати Сугуру. Кладет на них голову, смотрит снизу вверх, ждет. И слабо улыбается, когда Сугуру смотрит на него. Смотрит! А Сатору просит мягко и нежно:       — Расскажи, что случилось.       Сатору долго извинялся. Он даже подумать не мог, каково же Сугуру было. Людские страх, ненависть, зависть, стыд, отчаяние, все это Сугуру день за днем поглощал и хранил в себе. Конечно ему было тяжело. И наверняка страшно. Он ведь не был знаком с миром шаманов с детства, как Сатору. Его нашли совершенно случайно, забрали, привезли сюда, уверили в чем-то и заставили жрать негативные эмоции со всей Японии, еще и самые сильные из них. И как Сатору только не замечал, что с ним творилось? Эмоции на лице Сугуру для Сатору недоступны и сейчас, когда он искренне пытается в них вглядываться, прокапываться сквозь, искать подсказки, как себя вести, что говорить. Сатору теряется, потому что та тонкая незримая ниточка безмолвного понимания между ними пропала. Вместо нее удушающая пустота, абсолютный холод. Годжо хочется сжаться в точку, но вместе с этим обнять Сугуру и никогда не отпускать больше. Если то, что он чувствует сейчас, хоть в малюсенькой мере было похоже на то, что чувствовал Сугуру все это время, то Сатору готов поменяться с ним местами, лишь бы чуть-чуть облегчить боль.       — Что-то Сатору тихий сегодня, — голос Сугуру хриплый. Уставший. Но все такой же родной. Сатору все еще любит его до чертиков. Если Сатору позволят слушать только одну мелодию до конца своей жизни, он выберет голос Сугуру, — Удивительно.       Он с Сёко курят, сидя на подоконнике над кроватью. Сугуру свесил одну ногу, спрятал ступню под край одеяла, а другую прижал к груди, положил подбородок на нее. Сёко обнимает свои колени, легко улыбается. Сатору героически терпит этот отвратный запах курева, но все еще сидит у изголовья, бесцельно крутит в руках колу, которая плещется на самом дне легкой банки.       — Мне просто очень стыдно, если ты не понял.       Сатору не видит, но знает, что сейчас Сугуру поджимает губы. Потом он слышит вздох, а после Сёко плавно спрыгивает с подоконника. Огибает разбросанные по полу упаковки из-под сладостей, идет к двери.       — Ты куда? — Сатору клонит голову на бок.       — Этот разговор только для вас двоих.       Сёко не грустная, как может показаться. Она просто все понимает лучше, чем Сатору может понять. Но Сатору так сильно боится, что, когда она уйдет, Сугуру просто не захочет с ним разговаривать, что готов разрыдаться прямо сейчас. Он ведь вполне может просто выставить Сатору за дверь, и, вообще-то, будет прав.       — Сугуру, не забудь принять душ вечером, ладно? — она натягивает второй ботинок, открывает дверь, — И поужинать. Хотя бы чуть-чуть.       — Нет, останься пожалуйста, — Сатору впервые видит Гето таким. В его глазах и дрожащем голосе отражаются все те же желания Сатору, и ему кажется, что Сугуру тоже рискует развалится, стоит им остаться наедине, — Ты — мой друг тоже.       Она поджимает губы, опускает взгляд. Вынимает руки из карманов, чтобы сцепить их перед собой в замочек. А потом она просто садится на пол, кладет голову на ладони и смотрит на них.       — Как дети малые.       Как же Сатору скучал. Скучал по той самой улыбке Сугуру, не “дежурной”, а настоящей, живой. Слегка усталой, но такой очаровательной. Сатору жаждал увидеть эти ямочки на щеках, как прикрываются глаза Сугуру, как слегка дергается кончик носа. И только сейчас он может сказать, что действительно счастлив.       — Спасибо, — Сатору говорит это Сёко, но смотрит на Сугуру. Позволяет своим глазам все донести за него.       “Мне правда жаль. Но я не хочу тебя отпускать”       И они улыбаются с фотографии в разбитой рамке, стекло которой залеплено с краю, а меж трещин сохнет клей.

Если признаешь, что уже ничего не поделаешь, Всё, что до сих пор знал, Перестает стоить чего-то, смысл Будто бы исчезает. То, что, казалось, можно найти где угодно, Смог отыскать только здесь. Даже если эта история звучит глупо, Покажи мне снова свое покрасневшее лицо.