It's alright

Линч пытается выдавить из себя слова, подобающие ситуации. Его губы смыкаются, липнут друг к другу и их уже не разомкнуть, разве что ладонью – пройтись пальцами и сделать такое простое действие самостоятельно. Джона не заткнуть. Он что-то мямлет, его губы дрожат, взгляд потерян, он обнимает себя и подёргивается. Он резко дрогнет, замыкается и уводит голову. Слишком резко, как от пощёчины. Никто из них не роняет ни слова. Егор опускает голову и тянет молнию на ботинках вниз. Снимает обувь, оперевшись о стену, прижимается к ней спиной и разглядывает с сочувствием потолок, будто бы тот скоро заплачет. Лоб начинает болеть от такого давления на переносицу. Пальцы сами ползут по сдавленным мышцам, заставляя брови расползтись на должные места. С прежней тревогой Линч поворачивается на Джона, делает шаг и цепко, пусть и аккуратно, берется за его плечо. Мимолётрое движение, которое Доу воспринимает спустя секунды, поднимая недобрый, испуганный взгляд на старшего. – Ты понимаешь, что мы должны поговорить об этом. – слова звучат поверх гудения холодильника слишком неестественно. – Я не собираюсь быть обходительным. Хладный пот проходится по спине, отдает в затылке и от чего-то становится легче. Джон ощущает это словно мятную конфету... На ум приходит исключительно подобная ассоциация, дышать становится легче, хоть и не намного – он более не задыхается в попытке сгребсти как можно больше воздуха в лёгкие. Он не трётся, не дрожит. Стало легче. Писатель кивает Линчу, не смотря на него, разворачивается и бредёт к ванной, оповестив приятеля, что ему нужно умыться. Он скоро будет. Егор вздыхает и поворачивает на кухню, ставит чайник, готовит две кружки. Он готов выпить сейчас и кофе, даже такой неприятный, терпкий аромат не казался ему настолько непереносимым, в сравнении с реальностью. Что за бред только что произнес Джон? Депрессия? Это действительно он, никто иной не мог подменить, спудрить мозги его дорого друга? Тогда почему Егор его не узнаёт? Брови вновь начали сжиматься слишком сильно. Не хватало только сейчас взять и заплакать, вынуждая очкарика возиться не только со своими, но и с соплями (головными тараканами, если по-существу) Линча. Чай был разлит по кружкам. Егор поставил чашки на стол, сел на диван и задрал голову, укладывая на изголовье. Это точно бред. Ему стоит успокоиться и взять себя в руки, не додумывать за Джона и хотя бы просто выслушать его. Всё не должно быть настолько кошмарно, как за мгновение успел представить себе журналист. Корябая от скуки заусенцы, Линч решил, что ничего и не будет решать. За других уж точно. Стоит проявить терпение, верно? Джон смотрит в отражение и перебирает всевозможные варианты слов, чтобы начать, или хоть как-то продолжить свою речь. Отрывками он вспоминает смерти друзей; что-то кошмарное само лезет в голову без спросу; что-то он никогда не осмелится произнести даже самому себе. Даже в голове. Но сейчас особенный момент, это ведь так правильно, наконец-то высказать все слова, дожать каждую каплю, выплакать, избавится от этого страшного, горького ощущения внутри себя. Перестать стоять на месте, шагнуть вперёд и не побояться упасть в черную бесконечность под собой, что прячется в каждом укромном угле, ходит за ним, притворяясь его тенью. От этого стало только больше не по себе. С тяжёлым вздохом Джон наконец включил кран, ополоснул лицо и глянул на себя ещё раз, в попытке заглушить всевозможный гул в голове шумом воды. В уши ударил писк, и Доу искренне обрадовался ему – рой неприятных ощущений улёгся как пыль в дождь под натиском пищания. Стало действительно хорошо и без таблеток.