Рисунки

*** За несколько лет до первой главы. Под сводами главного нефа было пустынно в столь поздний час, к тому же неделя была совершенно обычной — не праздничной и не скоромной. Многочисленные алтарные врата, надёжно скрывающие Око Божье, и самую близость к Нему — поблёскивали патиной бронзовых и золочёных затворов на тёмном дереве и металле, в свете малых свечей; а угловатые линии сводов храма — как никогда напоминали о том как плоть Божия была, за гранью жизни и смерти — когда-то иссушена до самых костей, и колонны были подобны костям… Проходя по боковой галерее, Резо услышал голоса. Невидимый для ночных богомольцев, он просто шёл мимо, отгоняя невесёлый мысли после долгого дня, полного проблем, проблем, и ещё раз проблем. Оттого он и вздрогнул, разглядев кто именно беседует на широких скамьях, после молитвы Тёмного Часа, не такой уж обязательной и популярной в наши просвещённые дни — если только не было необходимости молить об искуплении неких тайных грехов. Бледный и белый, словно призрак, в своей покаянной робе, мальчишка Лорей всё ещё внушал Резо запутанный, липкий ужас; маленький, тщательно запрятанный за личиной благопристойности, но вполне реальный. Хотя он так и не заговорил с ним после «инцидента» в своих покоях. Достаточно было того, что мальчишка всё ещё здесь — выдворить герцогского сынка из семинарии просто так, за здорово живёшь, было бы не так-то просто. Разве что тот сам согласится. Просто… Уйдёт, и они все забудут ту ужасную, непристойную сцену, которая стоила Резо новых седых волос в почти что безупречно тёмной шевелюре, а семинарии — ремонта в коридорах. Но они не могли его выдворить, нет, Резо прекрасно знал опасения своих братьев, иных высоких служителей Божьего Ока. Опасения — а ещё скользкую дипломатичность и немалую жадность. Божьи Веки всегда могли мыслить шире, чем многочисленные низшие служители, «ресницы». Насколько шире — определяло только Око — но оно слишком редко карало нечестивцев или бросало на кого-то слишком пристальный взгляд. Резо служил алым Веком Божим достаточное количество лет, и ни разу не был наказан или ослеплён сиянием Ока. Либо он был воистину праведен, либо Око — взвешивало людские сердца на совершенно особенных весах. Он не был уверен, и уверенность его пошатнулась куда больше — после происшествия с Лореем. Не произошло ничего, что не происходило бы раньше — но отчего всё пошло не так? Резо не знал. Он только чувствовал грызущее беспокойство, приметив как этот моральный увалень, ресница Деонтен, один на один беседует с юнцом в пустом храме — как всегда наверняка в своей слащаво-морализаторской манере. Наверное, уговаривает остаться. Ведь всё, что нужно чтобы служить великому Оку, даже проявив впечатляющую вспышку дикой магии — это дать обет и отказаться иных сверхъестественных сил, кроме благодати Ока… Мальчишка может остаться. Что тогда делать? То, что Резо говорил и делал в таких случаях раньше — не сработало в настолько плохом смысле, что стоило начать обдумывать варианты. К счастью алое Веко Резо зря опасался будущих сложностей с Лореем. После, надо думать, весьма откровенной беседы с ресницей Деонтеном — Лорей покинул семинарию так быстро, что Резо не успел как следует проникнуться испугом, который незаметно грыз его по ночам. Он никогда больше не заговаривал с Луизеллем, и был рад этому настолько позорно, что не поделился бы этой трусливой радостью никогда и ни с кем. И кто бы мог подумать, в то время когда Луиз был такой милый, славный мальчик. *** За пару лет до. Окончательно возвратившись под родное крыло семинарии при главном храме, Резо заприметил Луиза почти сразу, в его привычке было наблюдать за порослью юных умов. Многолетнее назначение на острове куда более южном и куда более вольном не лишило Квиритуса Резо чувства вкуса, он только заточил его острие среди слишком ярких и порой вульгарных южных красот. Кроме того, настоящая, тонкая, восторженная духовность, прекрасно оттенённая северной практичностью и лёгкой мрачностью — расцветала только здесь, дома, на границе между слегка мрачным приморским климатом и настоящим варварским севером, о котором Квиритус не хотел знать, пожалуй, ничего. Всё самое интересное происходило здесь, в храме, в культурном и духовном средоточии ожиданий — как обычных верующих, так и служителей Ока. Там, на юге, Резо перенял привычки смуглых и горячекровых служителей Очей и Уст, богословские дебаты которых нередко переходили в откровенные потасовки с кулаками — но, тем не менее, сколько было в том жизни! Пусть и в слегка вульгарных её проявлениях. Не все привычки юга были достойны упоминаний, но одна из них прижилась, и Резо намерен был аккуратно перенести её на домашнюю почву — у каждого занимающего более-менее высокое положение служителя Очей и Уст был всегда был какой-то ученик и фаворит, а возможно и не один; кто-то из юных и перспективных… Резо бы добавил, со всей честностью — не только перспективных, но и приятных глазу. Преступление в неверии, но никак не в красоте, как написал в своём широко известном дневнике кто-то из южных служителей Уст. Вернувшись домой, и понаблюдав за новыми семинаристами, Резо был вполне согласен с давно мёртвым автором «Скрытых божественных частей». Нужно было выбрать — но и Гевэин, и Флорентин, и Луизелль — все были чудо как хороши, и каждый талантлив, общителен, ярок. К собственной досаде, Резо так же вспомнил, что всегда выбирает лучших, лучших, а не тех, чьи волосы светлее прочих, а ресницы длинней — однако в Луизелле было и то и другое. Быстрый ум, ловкий и опасный язык, притягательные черты — уже не мальчика, но ещё не мужчины… Всё это было бы восхитительно, но не так уж важно, если бы Резо не приметил и кое-что другое — вне надобности общения со сверстниками Лорей был загадочно замкнут. И уязвимо открыт — только лишь подбери ключ. Противоречиво притягателен и невинен — в отличие от некоторых наглых и безмозглых юнцов. Резо заполучил самого лучшего помощника и секретаря (конечно же, во время свободное от семинарских занятий). Он научил юношу всему что знал, не забывая говорить не только о священной магии Ока, но и красоте мира вокруг; о его неоднозначности и морали — не чёрной и не белой. Он научил мальчика, и без того имевшего с детства вкус к хорошим вещам — ценить и то, что возможно приобрести в пределах церкви. Рассказал о возможностях будущей карьеры. О древней поэзии островов Керамика. Об священном искусстве этского театра, об обычаях восточных островов, только на первых взгляд кажущихся дикими. Он вложил так много — прекрасно зная, что будет потом, через несколько лет, а может быть через пару зим. Юноши всегда вырастают и уходят, и об этом тоже было написано в некоторых книгах. Резо любил книги. Красивые вещи. И юные, горящие умы. Взамен он просил у этих юношей, у Луизелля, так немного — составить ему компанию, переписать ему томик поэзии острова Нэн, одолженный на обеде у барона; прилежно учиться, схватывая на лету священные толкования — или нечто иное. И Луиз был действительно идеален, какое-то время. Его не совсем невинный, мятежный ум сглаживался доверием и вопросительной улыбкой, предназначенными только близкому наставнику — и никому больше. Это привело к тому, чего Квиритуз сам от себя не ожидал — он полюбил эту улыбку, почти так же сильно, как горячие слёзы, которыми Луиз разразился после того как Резо лишь немного притронулся к нему в первый раз. Но он никогда не слышал «нет», только множество «да», «ещё», и лишь изредка — Луиз был не уверен, что может подарить своему наставнику больше и больше. Но уверения в том, какой Луиз особенный — и какой красивый, яркий, желанный для всех, не только для «скучного наставника» — всегда помогали. Всё было идеально, какое-то время, пока не подошло к закономерному концу. Однажды Резо услышал в словах юного возлюбленного вульгарность. А потом и безразличие к его нуждам. Золото так быстро падает в цене, как говаривали в горах острова платана. Луиз стал неуверенным и плаксивым, подозрительным и наглым — в пору было сожалеть, но Резо видел это не раз. Пора было дать юноше горькое лекарство — и отпустить в дальнейшую взрослую жизнь, — предъявлять свои истерики где-то ещё, строить замечательную карьеру служителя или читать любовную поэзию — но не с ним, не с Резо. Ведь у него было чувство собственного достоинства и вкуса. И Флорентин, который был вполне готов — скрасить его одиночество снова. Никак, никогда, Квиритуз не мог себе представить, что получив горькую пилюлю слов о необходимости идти своим путём, милый, такой открытый ему Луизэлль отреагирует так, как случилось. Конечно, Лорей, нелюбимый герцогский щенок, бывал остёр на язык со своими сверстниками, бывал и плутоват, что есть приемлемый недостаток для яркого и подвижного ума, но Резо никогда не мог бы представить это медововолосое создание вонзающим нож в чью-то спину — или выплёвывающим жалящие слова. Но слова стекали с Резо словно вода, и он рассмеялся — Луиз был так умён — но так как наивен! Он-то думал что хорошо его научил, а оказалось, Лорей был худшим и наивнейшим из его учеников… А потом что-то изменилось в лице мальчишки. И в комнате. В самом воздухе, который стало невозможно вдохнуть. Что-то швырнуло Резо о стену, словно тряпичную куклу, и все предметы сдвинулись со своих мест. Сияние Ока озарило комнату и творящийся в ней хаос — и это было последним, что, запомнилось его служителю. Око смотрело только на Лорея — и всё утонуло в Его свете… Резо пришёл в себя в лазарете семинарии. Мальчишка тоже пострадал, но Око не ослепило его — как и не благословило. Семинария и собрание Век Божих гудели, как растревоженный улей. Секретариат Безымянных выслал тройку экспертов по выбросам магии, запытавших новоявленного мага вопросами, но так нанесённый ущерб был мал, и никто не погиб — вопрос удалось решить. Прошлые немалые пожертвования от Лореев на благо церкви продолжали играть свою роль. После того как Лорей покинул семинарию, Резо видел его однажды. В каком-то смысле. Годы спустя он смотрел на плакат-мыслеобраз на стене и размышлял о Луизе Лорее, о том человеке, которого вместе с напарником разыскивали на дюжине островов. Ничего не осталось от того милого мальчика, которого он знал. Плакат, как положено, являл два образа. На одном из них мрачный молодой мужчина, больной или по крайней мере жесточайше невыспавшийся, до чернейших впадин под глазами — смотрел волком из облака неприбранных волос, красуясь ссадинами на щетинистой щеке. На другой — сверкающе великолепный маг, щёгольский наряд которого можно было распознать и по воротничку, ухмылялся запечатлевшему этот образ так, что казалось, плакат не выдержит напора — и сдастся обаянию, магии и ярости, завёрнутым в шёлк, плещущим через край. Ещё была нелепо роскошная, какая-то пиратская серьга в ухе, и странная коса. Резо не знал, какого Луиза он испугался бы больше? К счастью, он никогда больше не встречал своего неблагодарного ученика. *** Той ночью, в храме Ока. — …И очень красивый плащ, просто великолепный. И серьга, я думал, такие есть только у пиратов. А кольца! Настоящие маленькие сокровища. И рогатый конь… В итоге я целое лето бредил тем, чтобы стать магом, даже накопил половину серебряного таллена, чтобы старый маг Озимсус протестировал меня на осенней ярмарке. Не поверишь, сколько стойл я вычистил и сколько вёдер с водой побывало на моей спине. Но во мне не оказалось ни капли магии. Ужасное разочарование, когда тебе восемь, и родной городок кажется самым скучным местом в мире. Луиз воззрился на ресницу Деотана с таким комичным выражением лица, которое заставило бы развеселиться и мертвеца — если бы причина этой нелепой беседы после ночной молитвы не была столь печальной. Луизелль стойко переносил и наложенную епитимью, и стихающие при его появлении разговоры, и пустое пространство за общим столом, которое тотчас образовывалось, стоило ему присесть в трапезной. В конце концов в следующем месяце ему исполнится пятнадцать и он может считаться взрослым мужчиной… Который, вроде бы, знал, как должен поступить после разразившегося скандала. Зачем ресница рассказал ему всё это? Теперь, когда Лорей мог замечать других людей, а не только того, о ком теперь так ненавистно думать, он осознал, кто бывал к нему порой по-настоящему добр. Возможно, такие люди вполне существовали, и ещё будут. Но он совершенно запутался. И то что раньше казалось ценным, больше не было таким. Он должен был служить Оку. Но оно посмотрело на него и отвергло — такое же равнодушное, как родители. Как и все остальные. И только ресница Деонтен сидел здесь, с ним, и, кажется, советовал что-то странное, то что очень сильно не понравится Собранию Век. И отцу. Отец будет в ярости. Внезапно последняя мысль показалось… приятной. И очень. — И насколько роскошным был плащ? — заинтересованно спросил Лорей. Он уловил послание, которое исходило от дружелюбного священника. Даже если это была чистая жалость — кому-то всё же было не всё равно, хотя бы на миг. На один добрый совет. И это было главным. Он сам справится с остальным. Тем более если у него есть магия. Он определённо должен узнать о магии больше — узнать всё. — Непристойно роскошным, должен сказать, — некрасивое лицо полноватого ресницы озарилось простодушным довольством — и радостью от того, что паренёк, которому было совсем здесь не место — наконец проявил интерес хоть к чему-то. Видит Око, ориентироваться простые земные радости не есть такой уж грех — если иногда они указывают путь.