Произведение искусства

— Ты разграбил двенадцать величайших сокровищниц известного мира, Зетинор, но тринадцатая станет для тебя последней! Наконец Балдуир, рыцарь Весеннего Знамени, преодолев все утомительные преграды и колдовские ловушки, ворвался в главную залу заброшенного дворца Панкреотонов, где устроил своё тайное логово бесчестный маг Зетинор, обложившийся украденными сокровищами, будто дракон — судя по тому как те просто лежали кучами вокруг, на полу, поблёскивая полированными боками, и одурманивая мерцанием драгоценных камней, в свете пылающей жаровни впечатляющих размеров. Сам бесчестный маг, столь же впечатляюще длинноносый, густобровый и остроглазый, показался из-за пламени чаши, вышагивая, будто король, и с ног до головы задрапированный в парчу, достойную высочайших особ, тоже украденную, почти наверняка! Не стоило ждать от чародея вежливости, но слишком молчаливое приветствие и пронзительный взгляд Зетинора насторожили рыцаря, поудобнее перехватившего меч и нахмурившего лоб. Зетинор глубоко вздохнул и нисколько не скрываясь, вытянул из глубокого рукава нож, маленький и острый, полоснув самого себя по руке безо всякой жалости. Балдуир ощутил глубочайшую тревогу, предчувствие, сродни тому, что не раз спасало ему жизнь — но не успел сделать ничего из того, что мог бы или хотел — кровь из сжатого кулака мага брызнула на прямо пол. Неведомая сила охватила рыцаря Весеннего Знамени, лишив возможности пошевелить и пальцем, а так же всякой почвы под ногами — в стройных облаках засиявших и закрутившихся вокруг сокровищ он поднялся в воздух, выронив меч, оглушённый, будто от удара о холодную воду. Он падал — в сверкающей волне, на самую глубину, и падение длилось бесконечно… *** Зетинор поправил старую мантию, в которую кутался, спасаясь от зябких сквозняков. Всё ещё великолепная ткань давно потеряла блеск новизны и свежесть цвета, как и почти всё в его жизни, затянувшейся на века и века, «против самой природы вещей», как любили говорить те глупцы, которые были не способны задвинуть ожидающую впереди смерть в самый дальний угол в самом конце пути. Маг снова опустился на большую мягкую подушку, лежащую на роскошном ковре, брошенном посереди зала прямо на мозаичный каменный пол, знававший и лучшие времена. Дворец Панкреотонов, расположенный в замечательно труднодоступной местности, сохранился лучше всех его убежищ, и когда-то он развлекался, обставляя его, обновляя и защищая, а потом это место и вовсе стало ближе всего к тому, что Зетинор назвал бы словом «дом». Всё вокруг теперь принадлежало ему, и дворец, и пустынные, бесплодные горы с парой холодных озёр. И его главное сокровище с холодным сердцем тоже хранилось здесь. Иногда он любовался им целыми днями — в свете дня или в свете луны, льющемся из высоких окон. Иногда он зажигал огни, настоящие или колдовские, и каждый раз изумлялся играм света и тени, казалось изменяющим выражение на «навеки» застывшем лице Балдуира. Заклинание-ловушка сияло тогда так ярко, что рыцарь закрыл глаза, или, возможно, потерял сознание, и это было к лучшему — иначе Зетинору пришлось бы столетиями встречаться с ним глазами, через ослепительно прозрачный кристалл, так похожий на чистое стекло, но настоящее стекло никогда не бывало таким прозрачным, и таким прочным, отталкивающим от себя даже упоминание о любой обыденной грязи. Золотые, серябряные, бронзовые, эмалево-цветные нити пронизывали его часть, словно тонкие лучи солнца в неглубокой воде. Это было всё, что осталось от удивительных сокровищ, награбленных Зетинором лишь с одной целью — стать одновременно приманкой, средством, и ритуальной жертвой. Он построил драгоценнейшую из ловушек, и не все её части стоили той цены, которую назначил ему Кхазаил — некоторые он сам, по своей воле, сделал ещё дороже. Кхазаил поведал ему, что для столь противоестественного заклинания-кристалла, останавливающего само время, нужно принести в жертву множество вещей, в которые вложены труд, смысл и красота, — драгоценных вещей, способных повлиять на судьбы, и каждую такую вещь нужно разрушить безо всякой жалости. Зетинор справился с этим и ничего не оставил себе, все тринадцать сокровищниц пошли в дело. Всё равно потом он украл и выменял ещё. Он знал, что люди проклинали его за похищение именно этих, неповторимых вещей — и за смерть Бальдура тоже. Когда-то. Теперь даже о таком великом герое вспоминают нечасто — память людей ещё короче их коротких жизней, а легенды, созданные из цветистого вымысла, рифмующихся слов и крупицы правды — нелепей самой изощрённой полнейшей лжи. Но Бальдур не умер, он и не должен был. Нет, он всё ещё был здесь, и телом, и духом. Время для него остановилось, он был замурован, словно муха в солнечном камне, но, в отличие от неё, никак не мёртв. Стоит заклинанию разбиться, рухнуть — и замершее на вдохе сердце забьётся снова, кровь побежит по жилам, всё начнётся снова — рыцарь оживёт точно таким же, как в тот день, когда был пойман и пленён. Королевства и вольные города сменяли друг друга, люди рождались и умирали, реки мелели и меняли русла — но совершенное сокровища Зетинора оставалось таким же, каким он сотворил его в самую первую ночь. Тело рыцаря парило на небольшой высоте от пола, раскинув руки, меч парил немного дальше, тоже «вмёрзнув» в кристалл, и отражая блики расплавленных драгоценностей, когда свет падал под интересным углом, складки одежды застыли странными волнами. Заклинание, невольно повинуясь не очевидным желаниям мага, лишило рыцаря доспехов — расколотые, будто будто смятая яичная скорлупа пластины были разъяты и отброшены прочь. Зетинор часами разглядывал то, что получилось. А потом и годами. Кожу Бальдуира, довольно бледную. Кисти рук, избавленных от перчаток. Линии лица — уже не юного, но и не успевшего стать испещрённым маленькими признаками подкрадывающейся старости. Волосы цвета грязного песка — и всё же маг находил этот нелепый цвет интересным, как и возмутительно длинные белесые ресницы, и слишком острые скулы, и слишком резко очерченный подбородок… Он помнил, какую тревогу внушал ему Бальдуир, пока это лицо было живым, враждебным и привлекательным до отвращения; и вот теперь — оно спокойно и разглажено беспамятством и «волшебным сном», как в старых сказках. Конечно, Зетинор тоже был когда-то мал, и слушал сказки, а кто нет? Правда теперь он уже и не знал, каким персонажем он был бы, если бы дело происходило в сказке — самым банальным злым колдуном? Иногда ему хотелось быть кем-то другим, занять место заморского принца. Того, кто прикасается к спящему, и делает с ним всякие вещи, недостойные упоминания в сказке — несмотря на то, что зачатые во сне спящей принцессой дети появились совершенно очевидным путём. Нет, в сказках никто и не додумывался до преступления, настолько извращённого по своей сути — поймать «прекрасного принца» только для того, чтобы поймать — и оставить себе. Искушение разбить заклинание накатывало временами, в годы когда одиночество среди людей и демонов становилось особенно невыносимым, но что бы случилось после? Маг много размышлял об этом; одни фантазии были приятны, другие — жестоки, третье — обезоруживающе тревожны, но в конце концов, он знал себя самого, и предполагал, что случится. Он замучает и убьёт его, того, кого приманил так изощрённо и сохранял так долго, и с чем он останется? Он уже не мог отказаться, созерцание этого произведения искусства стало неотъемлемой частью его странной жизни, что бы не советовал красноязыкий демон Кхазаил, за годы ставший магу чем-то вроде злейшего друга. Или — был ещё небольшой, но шанс, что разбуженный Бальдуир окажется тем, кто убьёт Зетинора. Да, могло сложиться и так. Зачарованный меч всегда был здесь, парил в кристалле, частью композиции и частью решения вопроса. А Зетинор жил так долго, и он так устал… Несмотря на почти не стареющее тело и отсутствие седых волос. Нет, оживлённый Бальдуир бы всё разрушил. И всё же иногда он так хотел — неведомого, неизвестного, разрушительного разрешения вопроса — бесконечно вглядываясь в кристалл.