Ада

Мужчина в очках с толстой оправой выхаживал возле дубового стола, лишь изредка на месте застывая, да на Аду взгляд бросая. Девушка сидела в кресле посередине комнаты, ноги были подогнуты к подбородку, а взгляд устремлен куда-то в стену. Глаза-изумруды толком ничего не выражали — лишь, схожая с тишиной, кромешная пустота. На отца это, определенно, давило. Но сокрыть радостные эмоции от решения его проблемы не получалось. Он выдавал себя сам: уголки губ немного подергивались, носы кожаных туфель вздымались чуть выше обычного, а мимические мышцы на лице были так ослаблены, что он даже на шарпея походил. — Спасибо, дочь, — на выдохе мужчина произносит, да в кресло усаживается. Кожа мебели прогибается под его весом, как и Ада, последние десятилетия своей жизни. И если бы благодарность была искренняя и хотя бы оживленная, то переживать за собственное будущее хотелось бы меньше. Ведь всегда необходимо понимать, что всё было не зря. — Ты сделала верный выбор, Ада, Виктор Павлович не плохой вариант, — в словах папеньки уважение прослеживается, правда не к ней, а к тому самому человеку, чье отчество он с гордостью произносит. — И всё у тебя будет! И учеба в МГУ, и поездки заграничные, да платья новомодные… — У меня не было выбора, — припоминает Адель, стараясь отца в неловкое положение поставить, а он лишь на стуле елозит, да руки под грудью складывает. — Нет, дочка, просто мы с матерью настолько хорошо тебя воспитали, что ты не смогла ничего заметить, помимо нашего спасения… И здесь не про правильное воспитание, и даже не про упрямое зажмуривание век Ады, здесь про манипуляцию, которой родители следовали на протяжении всех этапов ее взросления. — Эгоизм… — под нос прошептала она, да подбородком уперлась в костлявое колено. — Бесполезный разговор. — Ресторан жених забронировал, тебе платье нужно выбрать и пыл свой утихомирить, чтобы назад не вернул! — этакая шутка из уст отца побуждает Аду глаза закатить, да вновь задуматься о верности своего решения. Реальность, в которой она зачерпывает горстку аспирина, а после жадно её запивает проточной водой, уже не казалась столь апатичной. Возможно, это не решение конкретной ситуации, но разрешение её жизни — точно. Но в мыслях всё время яркими вспышками вырисовывался университет, возможности стажировок и свободная жизнь, о которой Ада сутками мечтала, пока пред собой охрану не замечала, да со сравнением Рапунцель из сказки братьев Гримм не сталкивалась. — Не будет платья, — на выдохе Ада произносит, и ноги вытягивает. — Он ожидает увидеть чистую и непорочную, так ведь? Так может стоит обнаженной предстать, чтобы не разрушить его ожидания? Реплика Ады — провокация. И на отца это действует: челюсть чуть ниже вытягивает да так, что складки на его лице немного разглаживаются, а глаза чуть в размерах увеличиваются. Возможно, если бы ему должность «папули» позволяла, то кинул бы в Адель статуэтку, что потяжелее, да отправился бы на нары, но себя он любил больше, чем собственную дочь. — Как давно твоя любовь на деньги сменилась? — с грустной усмешкой произнесла Адель, стараясь избежать излишней влаги, обволакивающей глаза. — Не переживай, па, я не откажусь от своего решения. Сохранишь свои пятьдесят процентов в компании или он уже и их себе забрал? А представь, если я доверенность на его имя подпишу? Слова, подобно яду, выплевывает. Раз она с недавних пор не то, что является главенствующей частью его жизни, то имеет увесистое право восклицать свои эмоции, не стараясь подобрать более мягкие речевые обороты. — Не думаю, что ему твоя непорочность нужна… — подбирает остатки самообладания мужчина, и Адель испускает нервный смешок. — Нет невинности, папенька, если бы я знала, что её до двадцати двух хранить нужно, то обязательно бы постаралась, — истерически Ада произносит, а кисти её в кулаки сжимаются. — Или тебе напомнить, как именно я её потеряла? — бровями двигает, а сама отголоски пощечин в голове припоминает. То, что нужно было пережить, но не получилось. И глупые походы к психиатрам, пилюли розового цвета и даже заговорщик, который старательно пытался ввести Адель в транс, не помог. Всё это осталось лишь безрезультатными попытками в которых её выставляли никак спасенную, а как униженную. — Ему об этом знать не обязательно, — с сжатыми зубами произносит отец, опасаясь даже краем глаза на дочь взглянуть. То, что виноват, возможно, и осознает, однако признания этого Ада может и не ждать. Странно, что она только сейчас понимает, что все эти годы Алексей Викторович только о себе и думал, никак не о дочурке. И от понимания в груди у Адель крупная дыра образовывается. Пылающая и разъедающая настолько, что все ребра насквозь испепелились и осели на легких. Кашлять хочется дико. Выплюнуть всё то, что внутри, да соорудить что-то новое и полезное. В идеале, психику. Да, возможно, не совсем идеальную, но поверхностно здоровую. — А нахер мне тебя спасать? — задумчиво Ада произносит, и вес тела немного вперед переносит. — Мать жалко, себя жалко, а тебя… Губы пухлые немного поджимает и оценивающе на отца пялится, а тот на месте елозит и с невероятной злобой на дочь пялится. Права ведь, хоть и признавать ему это не хотелось, но точно права. Брак Алексею Викторовичу был непросто выгоден, а необходим, как воздух. — Не жалко… — подводит умозаключение Адель, неспешно с кресла приподнимаясь. — Сейчас твой благоверный приедет, детали по свадьбе обсуждать, ты рот бетоном залепи… — шипит отец. — Не могу, папенька, бетон весь на твоих конкурентов ушел и на… — Заткнись, Ада! Не смей даже зарекаться об этом! — орет мужчина, а на висках даже вены опухают. — Ты нас угробишь и себя обречешь на неудачное замужество. Мозг включи, если женой ему хорошей будешь, то не знать тебе бедности! А Ада про бедность не материальную думает, а про духовную. Что её может связать с человеком на примитивном бытовом уровне, если она — девушка, желающая выучить язык, а после и диалекты различные; а он — бандит, который только кичится своими идеями бизнеса, да по бабам бегает. И как бы иронично не звучало он — антагонист Робинзона Круза: отдает богатым, отбирая у нищих. А иногда и просто отбирая. — В какой момент мы всё потеряли, пап? — её слова звучат столь искренне, что даже у отца (казалось бы, бездушного) челюсть ослабляется, а руки на колени опускаются. — Адель… Кажется, что Ада замечает, как отец с места подняться хочет и если не утешить, то хотя бы пояснить причины, которые к таким убогим последствиям привели, но реальность сурова. Он только ближе к столу пододвигается и глаза на сложенные кисти опускает. Вот, это семья номинальная, а как выясняется, другой у неё никогда и не было. Слезы застилают изумрудные глаза, когда из кабинета вываливается, да почти на ровном месте спотыкается. Руками за стену ухватывается, а сама в голове отчёт обратный ведет. Не заслужил он её спасения, тогда почему она должна собственной ступней на свое же горло наступать, и воздуха жалобно просить. Это он должен умолять, в коленях валяться и стонать от желания спастись, а он молчит, за столом сидит и проблемы супер важные решает. Те, которые здоровой психике не подвластны. Всхлип по белоснежной комнате раздается, когда Ада вещи свои в миниатюрную сумку запихивает. Маленькую, темную, а затащить крупный джемпер и косметичку пытается. Психует, вываливает на покрывало, а после сгребает всё в пакет полиэтиленовый. За ручки хватается и напоследок, взглянув в зеркало, поправляет опавшую тушь под красными глазами и из комнаты выбегает. Казалось бы, хуже и быть не может, но вот она плетется в спортивной одежке по крупной мраморной лестнице, носом шмыгает, а на плечо игриво пакет забрасывает. И то, что она на праздник направляется, уже совсем не помнит. Да и подарка имениннице не имеется. Осознание, что может потерять единственного близкого человека, молотом по голове, ударяет. Нужно что-то прикупить. — Целую ваши руки, Галя, блины потрясающие! — мужской голос побуждает застыть и неспешно через плечо на кухню обернуться. — Рецептик Аде дайте… Мужские мышцы под атласной рубашкой перекатываются, пока девушка озабоченно губы в одну линию сводит и пакет с плеч приспускает. — Виктор Павлович, да Деля и не готовит особо, раньше, когда бабушка её была жива, она часто кашеварила, а потом вся в учебу ушла… — домработница от мелкого комплимента сразу сговорчивей стала и с такой искренностью на мужчину смотрела, что Ада на мгновение задумалась о своей значимости в этом доме даже среди обслуживающего персонала. Слово «прислуга» Аде по вкусу не приходилось. Ведь это люди, которые дарят ей время, заботу, внимание, а Галя — особенное исключение. Если не мать, то добрую заграничную тетку, точно заменила. — Галина Владимировна, вы сегодня очень милы… — язвительно Адель произносит, явно интонацию незваному гостю посвящая. — Ой, Деля, ты уже собралась? Сейчас! Я тебе платье отпарю! — домработница подскакивает и суматошно в горничную убегает. — Десять минут, милая! — кричит вдогонку. — Сумочка?.. Импортная, сразу видно. — полиэтиленовый пакет в руках Алы разглядывает, да улыбку широкую не скрывает. — Куда собралась? Прежняя серьезность на его лице сразу загорается, и Ада роль свою отыгрывает, да образ спортивных серых штанов, да майки на оголенную грудь осматривает. — Хм, на день рождения, не видно? Очертания сосков через светлую ткань виднеются, и Пчёла по зубам кончиком языка проводит, стараясь справиться с агрессией неуловимой. И выглядит, как бомж, из подворотни, но даже эти объемные штаны скрыть ее привлекательность не могут. С празднования ее совершеннолетия уже больше четырех лет прошло, а она всё краше становится. И эти мысли Витю пугают, адекватность мышления отвергая. Не может быть ничего опаснее красивой женщины, особенно, когда она твоя. — Смело, — усмешливо Пчёла произносит, маслянистые пальцы салфеткой вытирая. — А глаза че красные? Немного опухшие веки Ады в радужку холодного лазурита не сразу бросаются. Фокусировка мужского не позволяет от груди полной отлипнуть, да сразу внимание на милую мордашку перевести. И почему-то, это вызывает волну недовольства в теле Пчёлы. Тридцатник скоро, а он, как впервые, тело бабское видит, и дар речи теряет. Негоже взрослому мужику руководствоваться жжением в паху и эмоциями примитивными. — Кто? — сурово заявляет, и Ада ежится. — Что. Мечты рухнули под натиском разочарования, — по-актерски вещает Адель, желая поскорее поле словесной битвы покинуть. — Странно, я — очарование… — нескромно заявляет Пчёлкин, и Ада глаза демонстративно вверх вздымает. — Тоже мама говорила? — с ехидной улыбкой вопрос задаёт, и яблоко из железной миски подхватывает. Откусывает фрукт с ярким хрустом, надеясь рот жеванием заткнуть. Ведь если на вопросы его отвечать не будет, то он умолкнет и к отцу побежит, который ему всю задницу вылежит и даже управление на его плечи возложит. И не важно, что под угрозой тюрьмы, всё последнее отдаст. — Свадьба через три недели будет, — салфеткой по губам проводит, и сердце Ады пропускает удар. — Олька, жена Белого, организацию на себя взяла. Меню там и всю дребедень эту… — Я должна в Швейцарию лететь в этих числах. Если откажусь, то мою стажировку отдадут… Витя сухо пожимает плечами, на спинку стула облокачиваясь, и ладони на стол укладывает. Пальцами немного скатерть сгребает, а затем вновь ослабляет. — Полетишь, но на следующий год, — сдержанно Пчёлкин отвечает и сок апельсиновый к губам приподносит. — Вопросы решим, устаканится всё и вместе полетим. — Ты не нужен мне ни здесь, ни в поездке, — на выдохе Ада выпаливает, ладони в кулаки сжимая. — Ты понимаешь, что это мой шанс: стать тем, кем я действительно хочу. — Ну, позже шансом и воспользуешься, — ровным голосом Пчёлкин заявляет, губы соком смачивая. — Это небезопасно. Кажется, ещё немного и из ушей Ады пар клубнями повалит. Зубы до боли сводит, а после яблоко откидывает прямо в тарелку с вареньем. Несколько брызг алых по скатерти рассыпаются, а на грохот даже испуганная Галя голову в коридор вытягивает и глазами своими карими моргает. Злоба Адой руководит, пакет в сторону откладывает, а сама платье отпаренное на предплечье домработницы замечает. И если у Пчёлкина так умело эмоциональным фоном девушки руководить получается, то и она обязана что-то в отместку сделать. На лице миловидном язвительная ухмылка озаряется, и Адель неспешно шнуровку на спортивных брюках ослабляет. Пчёла не сразу молодость от неадекватности отличает, когда девушка в пояснице прогибается и ткань серую с ног своих приспускает. Кожа золотистыми отблесками в дневном свете отражается, и Витя сглатывает нервно, кадыком в забавном танце двигая. — Деля… — изумленно Галя шепчет. Девушка лишь плечами пожимает и, в трусах белых оставшись, штаны с пола вздымает и в руки благоверного запихивает. — Негоже, Галя, своего мужа будущего стесняться, — отыгрывает Адель, стараясь ироничную ухмылку на лице удержать. — Маячку снимать будешь? — ирония в голосе Пчёлкина, темной ниткой пронизана, и он показательно аромат спортивных брюк вдыхает, когда Ада тошнотворный звук издает. — Ну?.. — Запомните, Виктор Павлович, больше вы меня в белье не увидите… — агрессивно Ада произносит и за платьем отглаженным спешит. — Галя, вызови машину, пожалуйста… — Правильно, негоже жену в трусах видеть, нужно без… — слова Пчёлы уже в спину прилетают, пока девушка дыхание старается выровнять, да себя же злобой не испепелить. Платье из рук домоправительницы вытягивает и аккуратно через бедра надевает. Понимание, что свадьба неизбежна, уже поселилось в её грудной клетке, но с унижением Ада смиряться не собиралась. Позы майки в кистях удерживает и неспешно через голову стягивает. Волосы объемные копьями на оголенные плечи падают, позволяя девушке вновь к своей натуральной привлекательности вернуться. И платья, да образы возвышенные, Аде идут настолько, что окружающим казалось, что в подобном она и родилась. Адель же предпочитала мыслить, что подлецу всё к лицу, и хоть она и противница нравов и унижения близких, но всё же эгоизму следовала в большинстве случаев. — Позвони, как доберешься, дорогая! — слышит Ада, когда к крупной входной двери подходит и за железную ручку ухватывается. И хочется заявить на весь особняк, что номера Вити Пчёлкина в своей записной книжки она не наблюдала, а если бы и могла случайно внести его в список контактов, то спустя время не просто бы удалила, а заблокировала. Если бы, конечно, знала, где телефон в это мгновение находится… — Вот, Дель, три дня, как бесхозный, на тумбочке лежал… — Галя телефон протягивает, а девушка глаза лишь прищуривает. — Первый номер в экстренных! — смешливо Пчёлкин заявляет, фантазией вырисовывая недовольство, которое позади его спины загорелось. — Не благодари! — За это не благодарят! — громко отвечает девушка, но мобильник из рук домоправительницы забирает. — Спасибо, Галь. Ада со злобой дверь откидывает и лицом с сентябрьским ветром встречается. Волосы волнистые из стороны в сторону колышутся, соответствуя нестабильному фону. И вроде бы погода на улице приятно осенняя, но на небе небольшие тучки, а сыростью отдает даже в душе. Губы в трубочку складывает и выдыхает отрывисто, так сосредоточенно, что даже на приветствие водителя лишь кивков реагирует. Мерседес с места трогается, а сознание Дели в доме осталось, там же, где и пакет со свитером. От этой глупости девушка лыбиться, нет чтобы зубную щетку хотя бы взять, а она упрямо старалась засунуть велюровый любимый джемпер в маленькую сумочку. И эта мысль напряжение ослабляет, и на смену иные мысли предлагает. — Ада Алексеевна, тут то, что вы просили… — водитель небольшую сумочку черную на светофоре протягивает, и Адель неуверенно клатч перенимает. — Вань… — губы поджимает немного, стараясь в верности слов убедиться, но все они кажутся недостаточно убедительными. — Не моё дело, Ада Алексеевна, я лишь выполнил просьбу. Стойкость в словах водителя даже Аде передаются. Возможно, дело в чуть стертых границах между ними или же столь милым каверкованием имени официального. Полное обращение Аде по вкусу не приходилось. Было оно слишком воздушное, мечтательное и почему-то ассоциировалось всегда с принцессой, сидящей в башне. Однако, под комикс не столь именитый, но больно уж Аде нравившийся — «Адель и чудовище» в настоящих обстоятельствах походила. Да, не прям под копирку, но идентификация бы прошла успешно. Ада все сумку крепче в ладони сжимает, и телефон туда же прячет, а мысли всё неустанно сознание девушки наполняют, да завлечь в спокойствие пытаются. Да, поступки Пчёлкина чудовищными назвать точно можно, но разве и она не обладает этими же характеристиками? Всё детство упрямо твердили, что характер у неё отцовский — вольный и своенравный, а тут бац, и окружающие ждут от нее исполнения милых реверансов, да чтобы голову склонила и нож в сердце не вонзила. Но такого и быть не может, она именно то, что некоторые злом называют и эгоизмом смертельным. — Вань, а что подарить девушке на день рождения? — затылок от кожаной подушки отрывает и в зеркальце возле водителя смотрит. — Как напоминание… — Вы, Ада Алексеевна, так замотались, что и подарок успеть не купили? — усмехается водитель, и Ада ответно уголки губ приподнимает. — Сережки у вас красивые, я видел, как Нина на них смотрит. Не с завистью, нет, конечно, а с детским восторгом. Она то понимает, что подобное она танцовщицей не заработает… — Поняла… — Ада в такт своего ответа кивает, да серьги с ушей стягивает. На пороге ее подруга встречает, Адель текст поздравления на выдохе произносит, да так уверенно, что окружающим кажется, что придумала она его не просто тщательно, а досконально. И говорила так искренне, что даже у самой уши заложило, толи от страха будущего ближайшего, толи он решения страшного, что в подкорке у неё поселилось. — Это тебе, любимая. Ты—лучшая молодая женщина, которую я только знаю, — Ада поцелуй на щеке подруги оставляет, а сама серьги в ее открытую ладонь вкладывает. — Они для тебя, Нина. — Что? — подружка украшение осматривает, а глаза слезами наполняются. — Деля, это слишком… Как бы мне они не нравились, принять я их не могу… — головой покачивает и руку вновь вытягивает. — Можешь, Нин. Они тебе больше к лицу, — с добродушной улыбкой Ада произносит и волосы подруги за ухо заправляет. — С днем рождения, Нина Красовская. — С днем рождения! — гудит толпа. Квартира с усталым ремонтом была украшена празднично, да так красиво, что Ада даже возле самодельного оригами в виде розы останавливается и машинально пальчики вперед протягивает. Лепестки мягкие, а цветок искусственный. Странно. Вадик сразу Аде фужер шампанского протягивает, пока глаза-изумруды всё время к Нине обращались. Вот, она взбалмошно запеченную утку с кухни принесла, а Миша её ласково за бедра сзади обнимает. Столь незримый жест у Ады умиление вызывает, ведь теперь она подругу не одну оставляет, а под защитой. И даже довольно симпатичной, нужно признать. — Не думал я, что после похождений бурных, Красовская этого ботаника выберет, — на выдохе Вадим произносит, за взглядом Дели проследив. — Главное не мудака, Вадь, — задумчиво Адель заявляет, и бокал одним взмахом опустошает. Игристое горьковатое, пузырьки лопаются неприятно, но всё же желание напиться руководит. Только так контроль ослабить можно, прежде чем вновь эгоистично поступить. — О-па, так у тебя настрой, — весело Маркелов заявляет и руку свою на колено девушки кладет. — Тот мудачела в «Метле», кто тебе? Я тогда, конечно, знатно… Кхм, короче, хорошо, что отец вроде как с ним дела имеет, и конфликт получилось замять. Обосрался. Хочется вставить это слово в его напускно павлиний монолог и заявить, что дерьмо он буквально по себе размазал, когда взор ледяного океана на себе почувствовал. И человек Вадик непросто ненадежный, а трусливый. Жаль, что Ада это раньше не поняла. — Жених, — с вызовом Адель отвечает и клатч на колени опускает, ненароком ладонь мужскую смахивая. — Чего?.. В карих мужских глазах шок вспыхивает, он нервно рукой теребит, а после из горла шампанское отпивает. То, что было сокрыто обнажилось пред ним филейной частью, да такой объемной, что полностью обзор ему перекрывает. Ведь у него планы грандиозные были: сперва отыметь Аду во все позах, затем ребенка заделать, а после привязать на короткий поводок к своей ноге и шагать с гордо поднятой головой. А тут она видите ли, замуж выходит. — А кольцо где? — импульсивно вопрос задаёт, и Ада усмешку не сдерживает. — Ну, нет же кольца, Дель, а значит и предложения никакого не было. Значит и жених он только на словах! Грубо ладонь Ады за запястье хватает, сжимает, да тянет на себя, чтобы безымянный палец поближе рассмотреть. И это не просто Аду раздражает, но и пугает. — Успокойся, — требует, стараясь внимание окружающих на себя не перетянуть. — А ниче, что я тебя люблю, Дель, а? Ниче, что я к хуям готов разбиться, лишь бы ты счастлива была. Я блять даже эту ебаную путевку на стажировку у проплаченной кандидатуры отжал! От этой новости у Ады сердце замирает. Мозг не сразу сказанное преобразует, желая оправдание найти, но не получается. Вместо этого дрожащая тревога, окутывающая всё тело. Значит, полететь должен был кто-то из ещё большее именитой верхушки, где папенька — депутат думы думной, а мать — красавица и основательница фонда благотворительности. — Анюта думаешь просто так из списка исчезла? А не хочешь узнать, сколько я ей бабла отвалил, лишь бы она порошком продолжила баловаться и в психушку загремела? — Ты нахуя это сделал? — сквозь зубы Адель произносит, сумку в руке ещё сильнее сжимая. — Ты её чуть не угробил, идиот! Ада знала о чем именно говорила, ведь именно с ней её Нина и зависала в кружке по интересам. Продавали свое тело за горстку порошка, прежде, чем вновь не употребить и в кайф провалиться. И если Красовскую вытащила она с огромной любовью и гигантскими связями отца, то вторую девицу трогать не стала, а просто отцу своему же сдала, чтобы он с этой информацией, как ему выгодно поступил. И именно так он и сделал: шантажировал депутата, заставил фонд прикрыть, через который деньги отмывались, а после и в бизнес наш семейный вложиться вынудил. Без соучредительства, а так, по доброй безвольной воли. — Боже, какая же я дура! — восклицает Ларионова, в волосы правой рукой зарываясь. — Я думала, что поехала туда, потому что достойна, потому что заслужила в конце концов! Парень рядом за плечи её ухватывает и к себе лицом поворачивает. Ада в глаза ненавистные не смотрит, стараясь с участью свою смириться и с решением верным. Даже МГУ падало под натиском игр незаметных, в которых, как оказалось, сама центральную роль и сыграла. — Ада, милая, ты самая достойна из всех, слышишь?! Самая умная, чудесная, — Вадик руки тонкие поглаживает и причитает ласково. — И поступил я тогда так, потому что честности бы не было. Если бы поехала Аня тупоголовая, то никак бы она там не обосновалась. А ты и этим летом туда ездила, потому что…. — Потому что отец хотел от похотливых взглядов своих дружков спрятать, а после сам облажался так, что сдал меня замуж! — перебивает, пазл воедино собирая. Ведь то, что ранее было Аде на уши сказано говорило об одном, что и эту поездку как-то отец проплатил, дабы от Космоса девушку спрятать, ибо партия для папеньки не слишком выгодная. Ему хотелось чего-то масштабнее, суровее. Того, кто сможет нрав дочери в ежовых рукавицах удержать, ведь у Алексея Викторовича из-за загулов руки тряслись так, что и перчатки-кукловода спали, а у Пчёлкина хват стальной. — Ада, милая, давай возьмём и уедем, хоть завтра, давай? — Маркелов поцелуи на щеках девушки оставляет, про лоб не забывая. — Я так тебя люблю, милая, я никогда тебя не оставлю… Кажется, что Ада, как кукла, в руках Вадика застыла, а после оживившись, неспешно с места приподнялась и на парня взгляд стеклянный бросила. Пустой до боли. Такой, что порезаться можно было невзначай об острые углы. — Мне освежиться нужно… — прошептала. Нина её уже возле выхода из зала поймала, и взгляд такой ласковый бросила. Ада в мочках ее ушей серьги блестящие заметила. И правда, не соврала, ей идут они намного больше. Кусочки жизни Ады подходят окружающим больше, чем целостная самой себе, и от этого приходилось тошно. — Всё хорошо, Дель? Ты вся бледная. — Да, хорошо… — Ада сквозь подругу всматривается, а сама сумку к бедру плотнее прижимает. — Мне освежиться нужно… Повторение реплики бессознательно ещё больше пугает. Кажется, что в таком же эхе она и жила двадцать два год. И когда осталось так немного, лишь выйти из запертого дворца, появилась заминка у порога, оказалось, что умирать страшно. Пугало не то, что всё оборвётся, а что произойдет всё это собственными руками. И даже священники ведь отпивать откажутся. Так и скажут: «Она — самоубийца! Пусть ее душа в ад и плетется, нечего ей в раю делать». — Ты зови меня, если что… — боязливо Нина произносит, когда Ада за дверью небольшой комнаты прячется. На край чугунной ванны усаживается, а сама мысленно вихрем эмоций подхватывается. Сотня недосказанностей в крупный ком свалилось, да в такой увесистый, что придавил грудную клетку девушки и вдохнуть глубоко не дает. Ведь почти всем, кому Ада верила и доверяла, поступили с ней, как с марионеткой. И спасали они не её, а только себя. После произошедшего, того, что отец так упрямо произносить вслух не дает, Аде казалось, что в гроб живая легла, да крышкой саму себя накрыла. Психиатр твердил, что об этом громко говорить надо, чтобы точно оправиться. А Ада же прожила в молчании почти целый год, но нужно сказать результат оправдал ожидания семьи, ведь совершеннолетие уже в большой компании папиных гостей праздновала и даже улыбалась широко и почти искренне. Первый светский прием, где девушку, как принцессу, представили. Принцессу без чести, достоинства и желания жить, как прежде. Ада сумочку раскрывает и упаковки с беловатыми таблетками с спешно обнажает. Худощавые кисти трясутся над лекарствами, как Кощей над златом, в это мгновение кажется, что это её спасение. Эгоизм. Снова. Необъятный, нездоровый, но казалось бы, правильный. Ведь если никто любовь к ней искреннюю не проявлял, то почему она должна следовать своим разочарованиям и жить себя вынуждать? Пусть каждый получит по заслугам. Мать, тотально закрывающая глаза на дочь и следующая лишь своим желаниям, сопьется, очевидно, но разве будет что-то по-другому, если Ада будет за её виноградниками следить и размеры выпитого измерять? Ровно семь таблеток на ладонь выдавливает, а после в рот запихивает и водой прохладной из крана запивает. Шипят неприятно, но всё же с легкостью их девушка сглатывает и по губами тыльной стороны ладони проводит. Отец, который всю жизнь под себя греб, любовью к семье и дочери прикрываясь, а что в реальности? Разбитая психика матери, её нелюбовь к себе и психологически неуравновешенный ребенок из-за ночной ругани родителей. Да, конечно, этого он достиг, с этим справился. И бизнес создал, даже не так, империю! Но на чем? На костях. Ведь только сейчас до Ады доходит, что прямо на её прахе он станцует последний проигравший танец, а после вновь обвинит её в неадекватности. Даже мертвую и, вероятнее всего, невкусно пахнущую. — Ну же… Очередную порцию таблеток из шуршащей упаковки выдавливает. В этот раз шесть. Кажется, что больше проглотить не сможет. Пилюли горло царапают, неприятные следы после себя оставляя, а вслед за собой не меньше двух стаканов полной воды проглатывают. Туман перед глазами Ада улавливает не сразу, кажется, что так и должно быть, когда умереть думаешь, а о желании тела молодого не спрашиваешь. Последнее святое для неё — МГУ, они и то отобрали. Вадик своими нелепыми попытками будущее ей слепить, вопреки очевидным моментам, что в путешествие должна была Аня отправиться. Хоть и наркоманка, но отец её вуз же спонсирует, да так хорошо, что даже компьютеры новые на кафедры завезли. Не меньше трехста, точно. Папа, что в этом году поездку в Германию организовал, лишь бы на Аду очередной бандит взгляд не положил. Ведь даже у этого слоя общества есть подразделение на слои. И бизнесмены среднего полета папеньку не интересуют, ему неадекватных радикалов подавай, готовых на любое свершение ради бабок. И Пчёлкин этот ненавистный, который после того, как Адель своими же усилиями зарекомендовала себя на чужбине, обрубил её будущую стажировку на корню. Если раньше ей просто свадьба была ненужна, то сейчас даже мысль о ней настолько противна, что блевать хочется. — Черт… И плевать, что тошнит её от съеденного, она вновь в рот десять таблеток запихивает, да давится с таким кашлем, что приходится рот ладонью залепить, лишь бы содеянное не выдать. Жадно воду глотает, стараясь рвотный рефлекс унять, но вместо него бешено колотящееся сердце, разрывающее мечты на огромные куски, шумно в уши ударяет, и Ада на колени падает всё ещё сумку в руке удерживая. Прошло минут двадцать, не меньше, прежде чем Ада ощутила, как веки свинцом налились, а тело стало таким невесомым, что казалось даже не её. Магнитофон сменил уже около десяти песен, почти каждую Адель знала и любила слушать в плеере на пробежке, но сейчас всё по-иному. В её ушах бурлит кровь и издает вибрацию. Громкую и давящую на перепонку. Спустя минут несколько девушка за остатки адекватности цепляется и понимает, что это в сумке мобильник елозит: кто-то настойчиво дозвониться ей пытается. Ада смеется. Громко и искренне. Три дня на полке лежал и никому не нужна была вовсе, а тут в самый пиковый момент её растворения в вечности, позвонить решили. Смешно. На кнопку сброса нажимает, но перед глазами вместо небольшой клавиатуры целая армия мелких кнопок. Сотня или даже тысяча. Попытка разглядеть нужную не увенчивается успехом, и девушка глаза закрывает. — Поспать… Немного поспать… — бурчит. — Посплю и всё закончится. Девушка в глубокий сон проваливается, а сердце замедляет свой ритм настолько, что пульс бы не прощупался. Наполняемость кровью органов уменьшается настолько, что даже кожа холодеет и покрывается огромными каплями испарены. Юный мозг был уверен, что это лучшее решение, а душа требовала, чтобы её спасли. Диссонанс. Стройное тело в зеленом платье распласталось на коричневом кафеле в ванной. Одна рука лежала на груди, а вторая, как и прежде сжимала сумочку с оставшимися пачками анальгина. Того самого спасения, что ждала Ада и, видимо, получила. Грохот по квартире издается, смешиваясь с воплями женскими, когда Витя размякшее тело невесты оглядывает и, рыкнув что-то невнятное на молодежь, к девушке приближается и смело тощее запястье ощупывает. На мгновение ему кажется, что лёд буквально пустился по всем её венам и намертво овладел ее сердцем. Всегда пылкая и характерная Ада была похожа на белый безжизненный холст, на который художник так и не успел нанести очередной шедевр. Хотя блять необходимости такой не было, Пчёлкин за тридцатку почти, таких красивых женщин не видел. И не увидит, видимо. Брюки на его бедрах скатываются, пока он сонную артерию на шее девушки находит и слабо бьющийся пульс подушечками пальцев нащупывает. Жива значит. Пока ещё жива. — Живо вниз! Машину подгоните! — орёт Витя, Аду аккуратно на руки поднимая. Сумка из её кисти почти сразу падает с ярким грохотом об кафель, и Пчёлкин остатки трезвости в этом находит. Спасти он её не просто должен, а обязан. Всё-таки она его жена будущая, а не подстилка с района местная. Если она и сдохнет в ближайшее время, то только с Витиного разрешения. — Гони, Сава, немного времени осталось… — шипит Пчё-ла, к водителю обращаясь. Ласково щеку Ады в машине поглаживает, наслаждаясь шелковистостью её кожи. Как бархат, честное слово.

***