Лекарство от кармы

      Тепло мази впитывается в кожу под новыми шелковыми повязками. Прохлада сменяется глухим, терпимым жаром. Сяо стоит, опустив взгляд на руки Моракса, убирающие баночку и остатки ткани. Тишина между ними густая, как мед, немного тягостная. Неловкая. Полная всего невысказанного.       Архонт вытирает руки о чистую ткань. Его движения медленные, обдуманные. Он не смотрит прямо на якшу, но чувствует его присутствие каждым нервом — эту застывшую, уязвимую статую с опаленными крыльями. Он видит тень под его глазами, едва уловимую дрожь в кончиках пальцев, неестественную бледность. Усталость не физическая — душевная. Та, что гложет изнутри после бури эмоций, боли и этого шока от его, Моракса, неприкрытой заботы.       — Отвар, — произносит Моракс, нарушая тишину. Его голос по-прежнему тих, но звучит тверже, чем вопросы о повязках. Он указывает кивком на нетронутую чашу с травяным настоем, что дал лекарь. Жидкость уже остыла до терпимой температуры, ее терпкий, успокаивающий аромат витает в воздухе. — Он поможет, успокоит нервы. И… поспособствует сну. — Он делает паузу, выбирая слова. Не приказ, не просьба — констатация факта. — Ты должен отдохнуть, Сяо.       Якша медленно поднимает глаза. Золотые зрачки встречаются с глазами цвета кор ляписа. В них нет сопротивления. Есть лишь глубокая, бездонная усталость и та самая растерянность, что не дает ему собраться. Он не хочет пить, не хочет спать. Он хочет… ничего не хотеть. Просто стоять или бежать, но бежать некуда, и сил нет. Он молча смотрит на чашу.       Властелин Камня понимает этот взгляд. Он берет чашу, но не протягивает ее в руки Сяо, а подносит к его губам сам. Помощь, предложение опереться еще раз. Его рука не дрожит.       — Пей, — говорит он просто. Нежно, но без колебаний.       Якша замирает, его дыхание сбивается. Принять питье из рук архонта… Это нарушает все неписаные правила их столетней дистанции. Но тело, измученное болью и стрессом, требует жидкости. А воля… воля сломлена. Он наклоняет голову, его губы касаются края чаши. Первый глоток - теплый, горьковато-сладкий. Он делает еще один, потом еще. Моракс держит чашу ровно, терпеливо, пока Сяо не осушает ее до дна. Его пальцы чуть касаются подбородка якши, чтобы убрать случайную каплю — движение быстрое, почти невесомое, но от этого прикосновения Сяо снова вздрагивает.       — Хорошо, — бормочет Моракс, отставляя пустую чашу. Его глаза сканируют лицо адепта, ища признаки протеста или дискомфорта. Видит только усилившуюся вялость. Травы начинают действовать. — Теперь спи. Здесь. — Он указывает на низкую, но широкую кушетку у стены, застеленную мягкими циновками и простым, но чистым мягким одеялом.       Сяо колеблется. Мысль лечь, уснуть здесь, в самом сердце обители Моракса, под его взглядом… Она пугает своей уязвимостью, но ноги сами несут его к кушетке. Веки тяжелеют, а тело, лишенное адреналина и подкрепленное отваром, требует покоя. Он неуклюже садится на край. Крылья мешают, повязки кажутся нелепым грузом.       Властелин Камня видит его затруднение. Он не спрашивает. Мягким, но неумолимым движением он помогает якше прилечь на бок, чтобы не давить на поврежденные крылья и поправляет подушку. Его пальцы снова касаются плеча, шеи, поправляя складки рубахи, убеждаясь, что повязкам ничего не мешает. Каждое прикосновение — осторожное исследование, вопрос без слов: «Так лучше? Ничего не жмет?»       Сяо зажмуривается. Не от боли. От этого потока ненужной, но такой настойчивой заботы. Он не привык к этому. Это жжет сильнее мази. Якша поворачивается лицом к стене, пряча выражение. Дыхание его постепенно выравнивается, становится глубже, но сон не приходит сразу. В голове крутятся обрывки: крики в горящей обители, презрительный хлопок двери Инды, тяжесть гео-энергии, сломившей его у лазарета, и… этот взгляд. Взгляд Моракса с немой виной. И эти слова: «Я не могу потерять тебя».       Архонт не уходит. Он садится на циновку рядом с кушеткой, спиной к каменной стене. Не на стул - на пол. Рядом. Он не смотрит на Сяо. Его взгляд блуждает по высокому потолку, по струйкам дождя на окне. Но все его существо сосредоточено на дыхании адепта рядом, на каждом мелком движении под одеялом, на легком треморе крыла, который не утихает даже во сне.       Проходит время. Дождь стучит монотонно - воздух наполняется тихим шумом дождя и ровным, чуть затрудненным дыханием якши. Моракс думает, что тот уснул, но вдруг, сквозь дремоту, прорывается голос: тихий, сдавленный, лишенный обычной ледяной твердости, почти детский и уязвимый: — Почему… — шепчет Сяо в темноту, лицом к стене. — …вина? Вы же… не при чем.       Слова повисают в воздухе, робкие и оголенные. Вопрос, который он, наверное, никогда бы не осмелился задать в здравом уме.       Моракс замирает. Боль, острая и знакомая, сжимает сердце. Он долго молчит, собирая мысли в кучу. Те, что прятались за камнем власти сотни лет.       — Потому что, — его голос звучит так же тихо, как и шепот якши, — ты не просто орудие, Сяо. Ты… — он ищет слово, отвергая «создание» как слишком безличное, — … моя ответственность. — Он делает паузу, слыша, как дыхание Сяо сбивается. — Я… не научил тебя… быть уязвимым. Не дал права на слабость. И когда вижу, как ты ломаешься… как страдаешь… от вещей, которые я мог предотвратить… — Голос Моракса прерывается. Он не продолжает. Не может.       Тишина. Только дождь и прерывистое дыхание.       Якша не отвечает, не поворачивается. Но его рука под одеялом сжимает край матраса так, что пальцы белеют.       Архонт медленно, очень медленно протягивает руку. Не к лицу, не к плечу. Он кладет свою ладонь поверх сжатого кулака Сяо, лежащего на одеяле. Прикосновение невесомое, теплое.       Якша не отдергивает руку и не расслабляет кулак, но через мгновение его дыхание чуть выравнивается. Напряжение в спине, под повязками, немного спадает. Он не говорит «спасибо». Не говорит «я понимаю». Он просто… позволяет этой руке лежать на своей. Позволяет этому теплу, этому немому признанию проникнуть сквозь броню.       Моракс не убирает руку. Он сидит на полу в темноте, под шум дождя, охраняя сон своего якши. Не от демонов из останков богов, а от его собственных. Он смотрит на темный силуэт под одеялом, на очертания перевязанных крыльев, и в его каменном сердце что-то тает.

***

      Рассвет окрашивает небо над Ли Юэ в бледные, водянистые тона. В обители Властелина Камня стоит глубокая тишина, нарушаемая лишь ровным, непривычно спокойным дыханием Сяо. Архонт стоит у кушетки, наблюдая, как первые лучи скользят по бледным щекам спящего якши, по аккуратным повязкам, скрывающим опаленные крылья. Мирно спящий Сяо. Картина настолько редкая, что Моракс не припоминает, когда видел ее в последний раз. Возможно, века назад, в совсем иные времена. В его каменном сердце что-то теплеет, но поверх этого тепла ложится тень предстоящего разговора.       Он не будит якшу ни словом, ни прикосновением, а просто растворяется в утренних тенях и покидает обитель. Его путь лежит к суровым каменным баракам у подножия горы — временному пристанищу его генералов и маршала.       Воздух в казармах младших якш густой не только от запаха пота и металла, но и от непроветренной гари, въевшейся в одежду и волосы беглецов. Босациус сидит на грубом табурете, его четыре руки упираются в колени, обожженные ладони сжаты в кулаки. Он смотрит в одну точку на полу. Индариас забилась в угол, поджав колени, ее взгляд пуст, лицо все еще бледно от шока и картин пожара, мелькающих в мыслях. Меногиас беспорядочно перебирает кусок прочной ткани — возможно, подсознательно ища утешение в привычном материале, но его глаза невидящие, мысли далеко — то ли у горящей обители, то ли у горы эскизов формы миллелитов. Бонанас, с красными от слез глазами, пытается что-то разложить на узкой койке — скудные пожитки, спасенные из огня. Остальные адепты уже ушли, оставив их наедине с тяжестью случившегося.       Властелин Камня возникает в дверном проеме, заполняя его своей мощной, недвижимой фигурой. Утренний свет падает ему за спину, оставляя лицо в тени. Воздух мгновенно сгущается, становится тяжелее дышать. Давление его незримой гео-энергии ложится на плечи присутствующих.       Все замирают. Босациус резко поднимает голову. Индариас съеживается еще больше. Меногиас роняет ткань. Бонанас тихо охает, роняя сверток.       — Мой лорд, — глухо произносит Босациус, вставая. Его голос хриплый.       Моракс не отвечает на приветствие. Его взгляд, медленный, тяжелый, как жернов, скользит по каждому из них. По обугленным краям одежды Босациуса, по запачканной сажей щеке Инды, по потухшим глазам Меногиаса, по дрожащим рукам Бонанас. Тишина длится невыносимо долго, накаляя обстановку.       — Причины, — наконец произносит архонт. Его голос низкий и ровный. — Пожар в вашей обители. По чьей вине она превратился в пепелище? — Он не спрашивает «как это случилось». Он требует признания вины. Источника пламени.       Новая тишина. Гулкая, прерываемая только тяжелым дыханием Босациуса. Индариас прячет лицо в коленях. Бонанас всхлипывает.       — Я… — начинает Босациус, его голос ломается. Он смотрит на свои обожженные ладони. — Я сорвался на Бонанас. Выбросил… одежду Меногиаса на плиту. — Он не может продолжать. Стыд душит его.       — Искры, — шепотом выдавливает из себя Индариас, не поднимая головы. — Мои… Я хотела отшвырнуть ткань… Не сдержала энергию… Они попали в масло… — Она содрогается.       Моракс слушает. Его лицо — непроницаемая маска. Ни тени удивления. Только нарастающая тяжесть во взгляде. Он видит картину: гнев, глупость, неконтролируемая стихия. Бытовой ад, порожденный их собственными слабостями.       — Так, — произносит он после мучительной паузы. Слово звучит как приговор. Он делает шаг вперед. Все невольно отступают, кроме Босациуса, который стоит, как вкопанный, принимая весь вес этого взгляда. — Это ваша злоба, ваша несдержанность, ваше неумение владеть собой и своими силами. — Он переводит взгляд с одного на другого. — Вы сожгли свой кров, вы поставили под угрозу друг друга. И… — Здесь его голос, наконец, приобретает ледяную остроту, от которой кровь стынет в жилах. — …вы покалечили Сяо.       Последние слова падают, как камни. Бонанас всхлипывает громче, Меногиас закрывает лицо рукой, Индариас сжимается в комок, а Босациус смотрит в золотые глаза Властелина Камня, и в его собственных глазах мелькает не только вина, но и ужас. Он видел опаленные крылья, но услышать это от Моракса…       — Его крылья, — продолжает архонт, и в его ровном тоне — море сдержанной, холодной ярости глубокого, леденящего разочарования. — Опалены. Он едва мог стоять от боли. А вы… — Его взгляд окидывает их снова, и в нем — презрение к их мелкой ссоре на фоне этой жертвы. — …вы здесь. Целы. Подавлены, но целы.       Он не кричит, не размахивает руками, а просто стоит. И эта неподвижность, эта тихая, сокрушительная мощь его присутствия и его слов, внушает куда больший страх, чем любая буря. Страх не перед наказанием, а перед глубиной его разочарования. Перед осознанием, что они, его сильнейшие якши, подвели не только себя, но и того, кто всегда был сильнее и безжалостнее к себе, чем они все вместе.       — Он… как? — срывается шепот у Бонанас.       Моракс медленно поворачивает к ней голову. Его взгляд — как удар. — Жив. Спит в моей обители, — отвечает он холодно. Акцент на «моей» — еще один безмолвный укор. — Где ему обеспечен покой, которого вы ему не дали в его собственном доме. — Он делает паузу. — Ваш долг сейчас — не нытье, не самооправдания. Ваш долг — перед Сяо. Перед Ли Юэ, которой вы служите. Восстановить то, что сожгли. И… — его голос становится тише, но не мягче, — …научиться владеть собой. Чтобы подобное больше не повторилось. Никогда.       Он не ждет ответа. Не ждет клятв. Он сказал все, что хотел. Его тяжелый взгляд в последний раз скользит по их притихшим, жалким фигурам. В нем — не ненависть, а холодное отчуждение и непреклонное требование исправить содеянное.       Повернувшись, Моракс уходит так же тихо, как и пришел. Он не хлопает дверью. Но тяжесть его присутствия, его сдержанного гнева и немого упрека висит в воздухе казарм еще долго после его ухода. Генералы и маршал остаются в гнетущей тишине, раздавленные не криком, а ледяной сдержанностью Властелина Камня и страшным весом двух слов: «покалечили Сяо». И осознанием, что их путь к искуплению только начинается, и пролегает он через пепел их дома и боль их самого непоколебимого брата.

***

      Рассветное солнце, беспощадное к пепелищу, заливает тренировочную площадку слепящим светом. Воздух все еще пахнет гарью и влажной золой. И посреди этого уныния стоит Сяо.       Его фигура, обычно столь стремительная и невесомая, кажется неестественно скованной, пригвожденной к земле. Повязки резко выделяляются белизной на фоне его темной одежды и золотых, но… испорченных крыльев. Он держит свое копье. Не в стойке готовности, а скорее опираясь на него, как на посох. Плечи напряжены до дрожи, спина неестественно прямая — попытка избежать малейшего движения, способного открыть раны.       Моракс замирает на краю площадки, скрытый тенью полуразрушенной стены. Его сердце, только что бившееся гневом в казармах, сжимается холодным комком. Тренируется. Как всегда. Но раньше это знание не вызывало ничего, кроме уверенности в силе якши. Теперь же оно обожигает ледяным страхом. Этот «птенец» подбит. Серьезно. И упрямо лезет в бой, будто пытаясь доказать… что? Себе? Мораксу? Ли Юэ? Что он все еще орудие?       Якша делает шаг в сторону, и архонт видит, как его лицо искажается от внезапной, острой боли. Губы сжимаются в белую ниточку, веки дрожат. Он замирает, пережидая волну, опираясь на копье всей тяжестью. Потом пытается поднять оружие для простейшего упражнения — вертикального удара вниз. Рука дрожит, а движение выходит резким, отрывистым, лишенным привычной плавной мощи. Он заносит копье.       И в этот момент Моракс выходит из тени.       Он не говорит ни слова. Просто встает на открытом месте, в десятке шагов от якши. Его появление беззвучно, но ощутимо, как сдвиг тектонических плит. Сяо замирает с занесенным копьем. Он не оборачивается. Не нужно. Он знает. Знание висит в воздухе тяжелее утреннего тумана. Медленно, с видимым усилием, Сяо опускает копье, воткнув наконечник в землю. Он не отпускает древко.       — Ты должен быть в постели, — звучит голос Властелина Камня. Ровный, твердый, но без прежней ледяной ярости, а с тяжестью беспокойства. — Не здесь.       Якша наконец поворачивает голову. Его золотые глаза встречаются с каменными. В них нет ни вызова, ни растерянности - лишь усталость - глубокая, как пропасть. И, конечно, упрямство.       — Патруль… — говорит он хрипло, но Моракс резко перебивает, сделав шаг ближе.       — Отменен до полного выздоровления. — Он не оставляет места для споров. Его взгляд скользит по неестественно застывшим крыльям, по белизне повязок. — Что ты здесь доказываешь, Сяо? Что можешь терпеть боль? — Вопрос звучит не как упрек, а как попытка понять. Горькая попытка. — Я уже знаю, что ты можешь терпеть боль. Лучше, чем кто-либо.       Якша отводит взгляд. Его рука сжимает древко копья так, что оно трещит.       — Должен… быть готов, — выдавливает он. Каждое слово дается с усилием, не физическим, а душевным. — Нельзя… расслабляться. Демоны… — Он вздыхает. Даже ему этот довод кажется жалким перед лицом реальной, не боевой травмой.       — Демоны подождут, — отрезает Моракс. Он подходит еще ближе, сокращая дистанцию до пары шагов. Его тень накрывает якшу. — А твои крылья — нет. Каждая глупая попытка «тренироваться» сейчас — это шаг назад. Риск занести грязь. Вызвать воспаление. — Он делает паузу, глядя, как по бледной щеке Сяо скатывается капля пота, не от жары, а от напряжения и боли. — Ты хочешь потерять их? Окончательно? Из-за гордыни?       Сяо вздрагивает, как от удара. Его взгляд, полный внезапного ужаса при этой мысли, падает на Моракса. Он боится этого больше, чем любой битвы. Больше, чем любой боли. Потерять крылья… потерять часть себя… Быть бесполезным…       — Нет, — шепчет он. Его гордый подбородок дрожит. Упрямство трещит по швам.       — Тогда хватит, — говорит архонт. Приказ. Он протягивает руку. Не к плечу — к древку копья, которое Сяо все еще сжимает как якорь. — Отдай.       Сяо смотрит на протянутую руку. На мощную ладонь, способную сокрушать горы, а сейчас предлагающую просто… взять ношу, освободить его. Он колеблется. Дыхание сбивается к черту. В золотых глазах бушует борьба.       Моракс не торопит. Рука остается протянутой, твердой и непреклонной в своем молчаливом предложении помощи.       Медленно, словно каждое движение причиняет нестерпимую боль, пальцы Сяо разжимаются. Древко копья со стуком падвет на землю, поднимая облачко из песка и пепла. Его рука повисает плетью. Он стоит, опустив голову. Сейчас якша кажется невероятно маленьким и сломленным на фоне гигантских руин и могучей фигуры архонта. Броня сброшена, и осталась только уязвимость и усталость.       Властелин Камня опускает руку. Он не прикасактся к Сяо. Не сейчас. Просто поворачивается и делает шаг назад, к тропе, ведущей вниз, к его обители.       — Идем, — просто говорит он.       Якша не идет сразу. Он смотрит на упавшее копье, на почерневшие балки сгоревшей обители, на свои повязки. Потом поднимает взгляд на широкую спину Моракса, уже отдаляющуюся. В этой спине читается уверенность, что он последует, что выбора у него нет. Или… выбор уже сделан.       Он делает медленный осторожный шаг. Потом еще один. Не к копью и руинам, а к спине Властелина Камня, к безопасности, к тому месту, где боль можно не терпеть, а лечить. Где можно, хоть и неохотно, позволить себе быть раненым. Не орудием. Просто Сяо.       Моракс не оглядывается. Он слышит шаги за спиной. Тяжелые, неуверенные, но следующие за ним.

***

      Полуденное солнце льется в высокие окна обители Властелина Камня золотым, пыльным светом. Сяо сидит у самого большого окна, спиной к комнате, подставив перевязанные крылья лучам солнца. Поза неудобная, скованная, но он терпит. Движения все еще причиняют боль — тупую, глубокую, напоминающую об уязвимости. В руках он держит чашку с тем же успокаивающим отваром, но не пьет, просто смотрит, как пылинки танцуют в световом столбе.       Тишину нарушает негромкий стук в тяжелую дверь. Не Моракс — его шаги узнаются безошибочно. Якша не оборачивается, а лишь напрягается чуть заметнее. Он знает, кто это.       Дверь открывается с тихим скрипом. На пороге — тени. Знакомые, но сейчас чуждые. Босациус, заполняющий проем своей мощной фигурой, выглядит неуклюже и виновато. За ним маячит Меногиас, его обычно оживленное лицо мрачно, глаза избегают смотреть прямо на Сяо. Индариас жмется у косяка, ее взгляд прилип к белым повязкам на его спине. Бонанас заглядывает из-за плеча Босациуса, ее глаза красные, в руках — неуклюжий сверток.       Они стоят молча. Воздух густеет от неловкости, вины и незнания, как начать. Разрушенная обитель, опаленные крылья — все это висит тяжелым занавесом между ними.       Первой не выдерживает Бонанас. Она проскальзывает мимо Босациуса, подходит на пару шагов. — Сяо? — Ее голос дрожит. — Мы… мы пришли узнать… Как ты?       Якша медленно поворачивает голову. В его взгляде нет привычного льда. Есть усталость и отстраненность, но уже не та, что раньше. Теперь она — щит от их вины, которая бьет в него волнами.       — Жив, — отвечает он. Голос ровный, без эмоций. Он отставляет чашку.       — Крылья… — начинает Меногиас, делая шаг вперед, его пальцы непроизвольно сжимаются, будто ощущая ткань. — Больно? Надолго?       — Заживают, — лаконично бросает Сяо. Он не хочет говорить о боли. Не с ними и не сейчас.       Босациус кряхтит, сдвигаясь с порога внутрь. Его четыре руки беспомощно болтаются. — Мы… — он начинает, голос хриплый, — …мы чертовски сожалеем, Сяо. Это все мы… Я первый…       — Не надо, — резко, но без повышения тона перебивает Сяо. Он смотрит не на Босациуса, а куда-то в пространство за его плечом. — Случилось то, что случилось. — Он не хочет их оправданий. Не хочет слышать, как они делят вину. Это не вернет крыльям прежней легкости.       Неловкая пауза. Индариас шаркает ногой. — А Моракс? — спрашивает она шепотом. — Он все ещё… зол?       Сяо наконец переводит взгляд на нее. В его глазах мелькает что-то нечитаемое.       — Он здесь, в кабинете, — произносит Сяо. Пауза. Он смотрит на их напряженные лица, на страх перед гневом архонта в их глазах. И вдруг добавляет, с едва уловимым оттенком чего-то нового в голосе: — Не выпускает. До выздоровления.       Слова звучат тихо, но эффект — как гром среди ясного неба. Босациус замирает с открытым ртом. Меногиас резко поднимает голову, глаза круглые от непонимания. Индариас аж подпрыгивает. Бонанас роняет сверток (внутри что-то мягко бумкает — вероятно, фрукты).       — Не… не выпускает? — повторяет Меногиас, как эхо. Для него, знающего Сяо как вечного скитальца, игнорирующего любые просьбы об отдыхе, это звучит как сообщение о падении неба. — То есть… ты… здесь… по приказу? Или добровольно? — Он не может подобрать слов.       Сяо пожимает одним плечом, стараясь не задеть крылья. Жест красноречивее слов. И то, и другое. И не ваше дело.       — Патруль отменен, — говорит он, словно это объясняет все. Так и есть. Долг временно невыполним, потому что он здесь. Потому что Моракс так сказал.       — Охренеть… — вырывается у Босациуса, и он тут же хватает себя за рот, оглядываясь, не появился ли сам Властелин Камня. Мысль о Сяо, добровольно сидящем взаперти под присмотром Моракса, не укладывается в его голове.       Бонанас поднимает сверток, ее лицо вдруг озаряется робкой надеждой. — Мы… мы принесли тебе, — она протягивает узел. — Печенье… из кухни в казармах. Твои младшие якши помогали готовить. Чтобы силы быстрее вернулись. — Она делает шаг ближе, осторожно, как к раненому хищнику. — И… Меногиас сшил новые повязки. Из дышащего шелка. Лучше, чем лазаретные. — Она кивает на Меногиаса.       Тот копается в сумке, достает аккуратно свернутые полосы нежно-голубого шелка, мягкие и прочные. — Да, — бормочет он, не глядя Сяо в глаза. — Если… если захочешь поменять. Материал лучше. Не натирает.       Сяо смотрит на сверток, на шелк в руках Меногиаса. Молчит. Раньше он отмахнулся бы, счел бы ненужным. Сейчас… Он чувствует тепло печенья сквозь ткань. Видит тщательность работы брата. Чувствует их виноватое, но искреннее желание хоть что-то сделать.       — Спасибо, — произносит он тихо. Всего одно слово.       Они переглядываются. Неловкость еще висит в воздухе, но лед тронулся. Босациус неуклюже опускается на свободную циновку у стены.       — Ну… раз уж ты тут под домашним арестом, — он пытается шутить, но голос дрожит, — рассказывай, как тут кормят? Архонт лично супчиком потчует?       Сяо не отвечает на шутку. Но уголок его губ, обращенный к окну, чуть заметно дрогнул. Призрак чего-то, что могло бы быть улыбкой в иных обстоятельствах.       Он снова смотрит в окно, на золотые крыши Ли Юэ, раскинувшиеся внизу. На свои повязки, которые теперь пахнут не только травами, но и печеньем. Он — пленник. Пленник боли, заботы Моракса и теперь — этой неловкой, виноватой, но живой заботы братьев и сестер. И впервые за долгое время слово «дом», даже сгоревший, не кажется ему совсем пустым звуком. Потому что дом — это не только стены. Это все они. Даже когда глупят. Даже когда ненарочно вредят. И даже когда они приходят с печеньем и новой повязкой, не зная, как загладить вину.