В последний раз

Сёко открывает массивную железную дверь и отходит в сторону, пропуская посетительницу зайти первой. Маки глубоко вдыхает, втягивая воздух носом, и на пару секунд прикрывает глаза, прежде чем медленно выдохнуть и сделать первый шаг. Ещё один. Ещё. В лицо ударяет лёгкой прохладой, но за рёбрами прошибает вечной мерзлотой. Звук закрывающейся за ней двери и зашедшей следом Сёко заставляет вздрогнуть. Маки замирает, стоит только глазам увидеть блестящий от белого света ламп металлический стол. Сёко её не торопит. Не проходит дальше, так и остаётся стоять за спиной, молча выжидая. Она ещё не потеряла понимания того, как это тяжело. Маки тоже молчит. Даже дышит почти неслышно, будто боится издать лишний звук, что покажется слишком громким в этой абсолютно тихой комнате. Будто боится потревожить его сон. Впервые за долгое время ей действительно страшно. Сделать этот чёртов шаг вперёд, увидеть, осознать — страшно. Но он всегда говорил, что Маки самая храбрая. Сильная, отважная, решительная. Прекрасная. Последнее слово всплывает внезапно, кажется таким неподходящим к остальным, но ударяет словно обухом по голове, заставляет прийти в себя. Глаза начинает жечь. Маки жмурится, с силой трёт их пальцами, медленно, местами рвано выпускает из лёгких воздух. Сдувается. Этих сил, о которых он так любил говорить, которыми так восхищался, в ней уже почти не осталось. Есть лишь на несколько шагов, вот только решительности на них не хватает. Пожалуй, такое у неё впервые в жизни. С ним все было впервые. Впервые кто-то так искренне восхищался ею, впервые кому-то было плевать на её происхождение и проклятие небес, впервые она не испытывала раздражения, когда рядом с ней постоянно крутилось гиперактивное тело. Впервые она влюбилась. И сразу же — взаимно. Впервые поцеловалась. Впервые... Ноги подкашиваются, когда Маки собирает остатки сил и наконец делает шаг вперёд. Теперь ей видно, как со стола свисают края белого полотна. Ещё шаг — между белым полотном и столом лежит тело, так плавно обтекаемое тканью. Третий. Маки совершенно теряет опору под ногами, когда наконец видит лицо, испещренное порезами. Бесконечно спокойное. Совершенно безжизненное. Маки опирается руками на стол, лишь бы не свалиться вниз. Не сразу замечает, что и сама перестала дышать, стоило только увидеть обескровленное лицо Юты. Только когда лёгкие начинает болезненно жечь, она вспоминает, что ей это все ещё нужно, что она не может как он. А так хочется. Так позорно хочется побежать за ним, и без разницы, каким окажется конечный пункт, ведь хуже, чем здесь без него точно не будет. Но Юта бы не одобрил такое решение. Не осудил бы, просто потому что никогда бы не смог, но нахмурил бы брови, посмотрел бы с болью во взгляде и едва уловимым вопросом — зачем? От одной мысли Маки становится тошно. Рука крупно дрожит, пока она протягивает её к его лицу. Ледяное. Маки одергивает руку и тут же мысленно даёт себе пощёчину за эту слабость. Касается вновь, кончиками пальцев ведёт от скулы до линии челюсти, под конец движения не различая даже очертаний из-за стоящих в глазах слез. Маки не утирает их, просто смаргивает, заставляя тяжёлые солёные капли звонко упасть на металл стола. От резкого громкого звука у самого уха Юты его глаза так и не открываются. Не появляется хмурая складка меж бровей, которая всегда сопровождала его выход из сна. Губы не изгибаются в легкой улыбке. Лицо остаётся таким же неизменно спокойным и безжизненным. Маки откидывает ткань с тела, прикипая взглядом к обмотанному защитным печатями торсу в том месте, куда пришёлся удар рассечения. К руке, на три части порезанной. Все остатки сил оказываются израсходованными. Ни ноги, ни руки, которыми она опиралась на стол, её уже не держат, и Маки рушится, разрушается, утыкаясь лбом в его ледяную, никогда больше не мягкую грудь. Её тело колотит дрожью, и лишь спустя время по помещению разносится первый всхлип. Маки впервые с детства плачет. Навзрыд плачет, срывая голос и проклиная весь грёбаный мир, забравший у неё единственное счастье. Забравший жизнь у её счастья. Кричит, стонет, захлебывается рыданиями и горем. Сёко не решается даже подойти. Если с другими сработали бы объятия, чтобы накрыть тело обратно, отвести от него, успокоить хоть немного соучастием, то с Маки — никогда. Она потеряла не просто близкого человека, а часть себя, и эту сквозную кровоточащую рану ничем не залатаешь и не закроешь. Но её рыдания стихают. Она бесшумно содрогается всем телом на каждом рваном вдохе, когда слезы заканчиваются, и остаётся только сухо плакать. Маки находит в себе ещё немного сил подняться, склониться у самого лица Юты и замереть. Она не хочет запоминать его таким, но и не может оторваться, заставить себя перестать смотреть на свою первую любовь. Всегда живыми в её памяти останутся его глубокие синие глаза, теперь навсегда закрытые, — этого ей достаточно. Маки касается губами его лба, щеки, губ, замирает на несколько секунд и наконец отрывается. Неслышным шепотом благодарит за все, что он для неё сделал, и просит дождаться её, где бы он ни был. Последним рывком Маки выпрямляется, на не гнущихся ногах почти выбегает из морга, прощаясь с Ютой в последний раз.