Месть должна свершиться

Трупы. Повсюду.

Поле брани раскинулось передо мной, как гниющая рана, и не было в том месте ни начала, ни конца. Крики — людские, эльхские — сливались в одну вязкую как смола какофонию боли, а вонь крови, дымящегося железа и внутренностей проникала в ноздри, оседала в горле, будто пепел. Геноцид?.. Война?.. Я стоял посреди резни, не зная, зачем и откуда здесь. Всё кружилось — шлемы, распоротые животы, обгоревшие стяги, искривлённые руки. Я пробирался меж тел, мимо сражающихся, и никто не замечал меня. Словно я был призрак, тень, наблюдатель в аду. Мой взгляд случайно зацепился за лицо в броне, перепачканной кровью. И я замер. Айвен. Мой наставник. Тот, кто учил меня удерживать меч ровно и голову холодной. Теперь он сражался, как сам демон: без колебания, без пощады. Он крушил эльх одного за другим — топор взлетал и падал, словно серп на жатве душ. Лицо его было каменным, взгляд — ледяным. Не было в нём страха, не было сожаления. Лишь сосредоточенность мясника, привыкшего к крику и боли. Он стал мне чужим за одно только мгновение. Я не стал искать взглядом Ларгона или других братьев… Если они тоже здесь, в крови и ярости — я не хочу этого видеть. Не сейчас. Не во сне. Пелена ужаса опустилась на меня, как саван. --- Я очнулся с криком, в горле пересохло, кожа липла от пота. Дыхание сбивалось, будто кто-то только что держал меня под водой. Всё тело дрожало. Сон? Видение? Дар. Иногда он приходит ко мне без предупреждения: пророческие сны, отрывки чьих-то судеб, возможно будущего. Я не могу управлять этим. Он либо обрушивается, либо молчит неделями. Прошло немного времени, и я, не в силах лежать дальше, поднялся. Холодный воздух звал. Тихо, как вор, я отпер окно и выбрался наружу. Если меня заметят — будут вопросы, отчитывать перед старшими, перед орденом. Но в эту ночь я хотел лишь дышать. Ночной воздух был прохладен, пах травой и древесным дымом. Серебро луны лежало на крышах и листьях. Всё дышало покоем, но во мне бушевал шторм. Я уже собирался вернуться, когда заметил тусклый свет, исходящий из старого сарая у конюшни. Окно в нём было мутным, но свет пробивался, как из фонаря в тумане. Любопытство оказалось сильнее страха. Я прокрался ближе, пригнувшись к земле. Сквозь стекло виднелись смутные силуэты — трое, может четверо. Они шептались, будто боялись пробудить что-то спящее. Я не слышал слов, но чувствовал — их речь не была безобидной. Почуяв неладное, я решил уйти. Сделал шаг назад — и в ту же секунду дверь распахнулась. Кто-то вышел. Я метнулся в ближайшие кусты, сжал дыхание, прижался к земле. Листва скрыла меня, и сквозь неё я увидел лишь край одежды: тёмный плащ, подол в пыли, ремень с кольцом ключей. Сердце било тревогу. И тут — прикосновение. Холодная рука легла на мою спину, точно ледяная змея. Я уже открыл рот, чтобы закричать, но вторая рука накрыла губы. Из-за спины вынырнула вторая тень, и вдвоём они вытащили меня прочь. Сторожевая пара у западной ограды не шелохнулась, когда нас повели мимо. Один из них лишь посмотрел — и тут же отвёл взгляд, словно заранее знал, что его спрашивать нельзя. На голову мне накинули мешок, воздух в нём был пыльным, тяжёлым. — Либо ты заткнёшься, либо труп, — прошипел голос. Узнаваемый. Холодный. То был один из отцов, наш проповедник. Он учил нас любви и смирению, читал псалмы, вёл молитвы. Теперь же он звучал, как палач. Меня втащили в какое-то помещение, шаги глухо стучали по каменному полу. Дверь заскрипела — и захлопнулась с гулким эхом, от которого внутри всё сжалось. Я надеялся, что кто-то придёт. Что кто-то защитит. Молился высшему в надежде на его присудствие. Но с каждой секундой вера в спасенье убывала, как огонь, что забыли подкинуть дров..