Ты обещал!

В баре было душно и шумно. Группа, недавно вернувшаяся с задания, праздновала возвращение без потерь и день рождения кого-то-там-из-чьих-то-друзей. Столы были сдвинуты в один общий, за которым вперемешку оказались бойцы и гражданские, разговоры шли обо всём сразу и ни о чём конкретном, поднимались какие-то тосты, пили за чьё-то повышение по службе, за чьих-то детей, за чьё-то здоровье… Джонатан с пилотом Николаем, не иначе как по фантастической случайности согласившимся в этот раз влиться в компанию, обсуждали проблемы «кризиса среднего возраста». Перетерев за гастрит, радикулит и простатит, как следствие ненормированного рабочего дня в неблагоприятных условиях, они плавно перешли к проблемам мужского долголетия в целом. И когда Прайс огорчённо отметил, что у мужчин гораздо меньшая продолжительность жизни по сравнению с женщинами (и почему бы?!), какой-то из гражданских знакомых/приятелей/гостей в ненароком образовавшейся несколькосекундной паузе пьяно, искренне и громко заявил — Да вы всех нас переживёте, капитан! Давайте за это выпьем! Бойцы, быстро переглянувшись, загалдели громче прежнего, отводя общий разговор от опасного переката. Гражданские ничего не поняли, и никто из чужих не заметил, как помрачнели капитан и пилот. Вечер продолжался, но прежняя лёгкость за стол уже не вернулась… Саймон проснулся с ощущением беды, встревоженный нехорошей тишиной. Обычно кэптен вставал раньше них с Джонни, тихо и уверенно начинал шуршать по кухне, собирая нехитрый завтрак «мальчикам», орудуя сковородой и колдуя над кофемашиной. Эти звуки были знакомы, привычны и уютны, они не будили, а дарили ощущение покоя и счастья. Невероятного. Незаслуженного. Восхитительного. Сегодня же… Сейчас было уже 7.35, а с кухни не доносилось ни звука и не было ни малейшего намёка на кофе. Что-то было не так. Что-то было сильно не так. Призрак скользнул по комнатам неслышно и невидимо, но Джонатан, конечно, его почувствовал. И — не обернулся. Не обнял тёплым любящим взглядом, не протянул руки, чтоб пробежать кончиками пальцев по тонким шрамам на лице, не потянул за рано поседевшие пряди… Прайс стоял у раскрытого окна, дышал ровно и спокойно, держа в сильных пальцах неизменную сигару, и совершенно определённо не собирался оборачиваться. Саймона обдало ледяной волной и сжало в желудке. Голос ушёл, как и не было никогда. Тонкий то ли хрип, то ли сип пытался выбраться из его горла — безрезультатно. Некстати пришло на ум, как Джонатан вытаскивал его из кошмаров, раз за разом, ночь за ночью, тогда, и сейчас, хоть и реже. Звал, звал и вёл за своим голосом, хриплым и прокуренным, уверенным и надёжным, как спасательный борт в точке эвакуации. Звал. И выводил. Всегда. Саймон чуть тряхнул головой, отгоняя непрошенную смуту в мыслях, и, сделав еще несколько шагов вперёд, встал рядом, прижавшись своим плечом к тёплому плечу Прайса. Вдохнул сигарный дым, чуть задержав его, перекатив по языку и нёбу. И без голоса выдохнул — «Что?». Джонатан услышал. Он всегда слышал их, его и Джонни. Тишина, плотная и колючая, всё тянулась и тянулась, пока их кэптен явно собирался с мыслями. Наконец, Прайс посмотрел на него и сказал: — Пообещай мне, Саймон. Пообещай мне сейчас, что сказанное этим уродом за столом, никогда не сбудется. Я не могу, я не должен пережить вас! И Гоуста накрыло. Он понял. «Да вы всех нас переживёте, капитан!» — что могло быть страшнее этого?! Что могло быть для Прайса, для капитана Прайса, большим проклятием, чем это, сказанное в запале совершенно посторонним человеком?! И что для Гоуста страшнее, чем пообещать… такое???! — Нет. Нет, Джонатан. Я никогда тебе этого не пообещаю! ..... Сказав последнее «Прости» Джону Мактавишу, Прайс в отчаянии подумал, что Гоуст держит слово. Даже то, которое он не дал. Особенно то, которое не дал…