Становись взрослее

I hurt myself today

To see if I still feel

I focus on the pain

The only thing that's real

      Мир пахнет мраком. Мама называет это «смрад».       Мир пахнет мраком, пылью и сырой грязью. А ещё — немного мусором. У них в доме пахнет примерно так же, как и снаружи, в том самом мире. Разве что запаха мусора чуть-чуть больше, а сырой грязи — чуть меньше. К тому же, у них в доме ещё очень сильно пахнет спиртом — Северус давно знает, как зовётся такой запах — и машинным маслом. Затхлостью. И почему-то смертью. По крайней мере, ему так кажется. Но может ли у смерти быть запах?       Когда мир мрачнеет, перекрывается тёмным от занесённой над его маленькой головой рукой, Северус думает — может. У смерти может должен быть запах, и ощущаться он должен именно так. Смесь масла, грязи, пыли, металла, влаги и, конечно же, спирта. Очень много спирта.       Он думает об этом и когда в следующий раз открывает глаза. Северус совсем не удивлён, что мир снова стал светлее — рука давно исчезла вместе с её хозяином. Часть головы была странно теплее другой. Это нормально. В свои четыре года уже не такой уж и маленький Снейп, как и всякий умный мальчик, отлично знает, что, пока видит он нормально и чётко, всё в порядке. Ещё важно, чтобы в животике не крутило тем странным, непонятным и неприятным. Тем, что мама зовёт «тошнотой».       Северус встаёт немного пошатываясь и идёт искать маму. Так оно обычно и происходит. Ей достаётся больше. А ему, как мальчику умному и хорошему, надо убедиться, что мама в сознании. А если нет — что она дышит. И накрыть её поеденным молью пледом.       Мама всегда говорила, что папа их любит. Северус, конечно, знает это. Папа доказывает это каждый раз, как приходит. Правда, маленькому Северусу не совсем нравится то, как именно это происходит. Он думает, любовь не должна быть неприятной. Но мама умнее, поэтому он, наверное, ошибается. Что ему знать о любви в свои четыре? Маме лет куда больше, она-то эту любовь явно давно узнала и поняла.       Брошенная сломанной куклой прямо на полу мама кажется ему ещё более хрупкой, чем обычно. Она кажется ему почти такой же маленькой, каким является и он сам. Северус подползает тихо — светлее, конечно, стало, но темнота всё равно осталась — правда, теперь это признак наступления ночи, а не прихода отца. А ночь значит, что ему нужно быть как можно тише и незаметнее. Поэтому, да, он не встает на не совсем уверенно ведущие его ноги — они подрагивают, трясутся и подводят (честно сказать, Северусу кажется, что они должны ощущаться как-то иначе, но, опять же, он не совсем уверен — у него нет причин верить этому смутному чувству, ведь иного он не знал).       Он подползает к маме и нагибается чувствительным ушком к ее лицу, поглядывая на грудь. Мама всегда говорила, что если он досчитает до десяти в такой позе (а он очень хорошо считает!) и ничего не услышит и не увидит, значит надо быстро идти к соседу, несмотря на то, что выходить ему вообще-то пока нельзя. Северус не знает, почему, но он послушный мальчик, а потому, конечно, делает, как велит мама.       — …Три. Четыре. Пять, — считает он шёпотом, едва размыкая губы. — Шевелится!       Улыбнувшись широко, он как можно быстрее пополз к старому дивану, чтобы принести оттуда плед. Мама в порядке. А значит, всё хорошо.

***

      Северус знает, как медленно тянется время. Он наблюдал за ним из окна. Время движется до горизонта долго, очень долго. Но всё же движется. А потому ему уже целых шесть лет. За эти два года маленький Снейп узнал уже очень много. Например, он узнал, что значит «выродок». И что «щенок» — не всегда хорошо. Он узнал, что мир за пределами дома чуть больше, чем ему всегда казалось. И что другие дети выглядят совсем по-другому. Ещё он узнал, что такое «полиция» и почему ему придется бежать к соседу, если вдруг на десятой цифре мама не будет дышать.       Помимо прочего теперь уже точно умный и взрослый Северус узнал, что то, что делает папа — не любовь. Он узнал, что любовь — это теплая ладонь мамы на его лбу после того, как темнота уходит. Любовь — это немного кислый чай из маминого тайника, когда его ножки становятся совсем холодными. А иногда — и немного мёда в нём. Он узнал, что любовь может быть на вкус такой же, как лекарство от гриппа, а то и хуже. Она может быть горькой, да, и кислой, и противной, но всё равно всегда противоречиво кажется сладкой. Любовь — это то, как всегда тихая и покорная мама раскрывает свои руки и прячет в своём тепле, когда папа подходит к нему прежде, чем «облюбить» маму. В такие моменты ей достаётся только сильнее. А у него — Северуса — почему-то становится щекотно в носу и в горле, а глаза начинает щипать.       Да, он узнал, что такое любовь. И что папа их с мамой совсем не любит. Но Северуса это не огорчает, ведь у него всё ещё есть его тёплая, добрая, нежная мама.       — Принеси виски, отродье, — не глядя на него выплёвывает отец.       Да, его это не огорчает. Честно. Но…       Он протягивает ужасно тяжёлую бутылку — лишь бы не разбить! — приподнимаясь на носочках, и зажмуривается. В такие моменты папа бьёт почти не сильно. Хотя лучше бы, конечно, не бил вообще.       — Северус, — тихо шепчет ему мама позже, сжимая в своих объятиях. — Мой милый, мой чудесный малыш… Прости меня. Прости…       Маленький Снейп не знает, почему мама извиняется — она ведь не разбивала ни бутылку, ни кружку, не проливала воду и не злила папу. Но она всё равно извиняется. Всегда. Каждый раз, когда обнимает его в тишине и темноте после того, как папа уснёт. Он давно перестал отвечать — мама ответа ведь и не ждёт.       …Лучше бы папы не было.

***

      Когда Северусу исполняется девять, он встречает солнечного ребёнка Лили. Он наблюдал за ней где-то месяца два или три, прежде чем подойти. Поначалу она его злила. Он не знал, почему, но её хотелось ударить. Почти так же, как и его самого бил папа. Смотреть на неё было приятно и гадко одновременно. Смотреть на неё было почти так же больно, как получать стеклянной бутылкой по спине.       Она говорила громко. Северус не привык к такому — в его мире громко говорят только тогда, когда кричат и хотят сделать больно. Но она не хотела. Она говорила громко и быстро, пахла цветами, солнцем и удивительно чистым летом. А ещё — яблочными пирогами. Северус точно знает, как они пахнут, ведь Лили нередко угощала его подобными.       Рядом с ней всегда было тепло. Как с мамой, но по-другому. Рядом с ней было легче дышать, и даже запах мрака, казалось, исчезал на время.       Лили всегда была яркой, светлой, весёлой. У её кожи почти не менялся цвет — только появлялись веснушки от солнца, да румянец от смеха. Глаза её никогда не отекали, а шея не окрашивалась в цвета ирисов, которые росли во дворе Эвансов. Она ходила в легких цветных сарафанах, и руки её никогда не пачкались кровью. Смотреть на неё — даже спустя месяцы — оставалось как приятно, так и безмерно больно.       Но это было его собственным миром. Вне того, спиртового и тёмного, затхлого, пыльного, жалкого. Практически мёртвого. В который он всегда возвращался после встречи с Лили.       Возвращался и убеждал себя, что рад тому, как редки стали визиты отца — он всё чаще ночевал вне дома, а если и приходил, то Северус не успевал его застать, укладываясь в постель. Да, убеждал себя… Потому что, если вдруг он этого не делал, всегда появлялась та самая тошнота. Потому что, если вдруг он этого не делал, его голова забивалась тяжёлым, грузным ожиданием:       Поскорее бы папа пришёл.       Я так его жду.       Я так по нему скучаю.       Я так его… Люблю.       И до тошноты, до тошноты. Потому что Северусу уже девять, он знает немного больше, в том числе то, что отец не заслуживает ничего, кроме ненависти (да, он давно узнал, что значит — ненавидеть). Потому что он так сильно, так отчаянно хочет его ненавидеть, но… Не может. Знает, что не любим, знает, что будет больно, знает, что маме будет даже хуже, во много раз хуже, и всё равно ждёт. Мечтает. Надеется.       А вдруг в этот раз всё будет по-другому?       А вдруг папу просто прокляла злая ведьма?       А вдруг папа просто никак не может из чудовища превратиться обратно в принца?       Он уже взрослый и знает, что сказки — это просто сказки. Что жизнь на них не похожа и в ней подобного не бывает. Потому он, конечно, молчит, но всё равно не может заставить себя не верить. И стыдит себя, конечно стыдит. Ему целых девять, давно не ребёнок, к тому же, он вообще-то мальчик! Как может он думать о подобном?       А вдруг он просто что-то не так понимает?       Ему всего девять, может у взрослых всё по-другому?       Может быть у папы всё же есть причина вести себя именно так?       И он бьёт себя по щеке подобно тому, как иногда это делал отец, когда у того было слишком мало времени, чтобы и впрямь насладиться ударами. Бьёт ещё. И снова.       Папы у него нет. Никогда не было.       Пора бы запомнить.

***

      Год, в который ему должно исполниться шестнадцать, становится худшим. Этот год делит всю его жизнь на «до» и «после», кардинально меняя всё, что только можно изменить.       Когда он возвращается в практически заброшенный дом, ему почти хочется положить своей жалкой жизни конец.       Когда он возвращается в практически заброшенный дом и видит спокойно пьющего за столом Тобиаса, ему хочется убить сперва отца, а затем и самого себя.       Северус говорит с представителями маггловских правоохранительных органов почти безразлично. Они называют это несчастным случаем. Смешно.       Знает он эти «несчастные случаи».       Тёмная магия согревает, почти радует. Это чем-то похоже на объятия матери. Они сильно поссорились перед его отъездом на пятый курс. Почти не общались письмами. Он думал, извинится. Думал, отпразднует с ней шестнадцатилетие. Думал, обнимет и даже не будет кривиться демонстративно.       А теперь он думал только о том, что Тёмный Лорд единственный, кто может дать ему то, чего он хочет. Теперь он думал о том, что пытать людей может и грешно, но пытать грязных нетрезвых ублюдков? Что-то настолько приятное никак не может называться грехом.       Отмщение — вот, что это.       Он блюёт над старым металлическим ведром ещё несколько часов после того, как к сожалению пока ещё живой Тобиас засыпает. Он не может остановить это, потому что так противно ему не было ещё никогда. Противно от самого себя. Ведь даже сейчас, когда — он знает — Тобиас убил его мать, Северус не может избавиться от глубоко зарытого жалобного «папа» внутри. От тяги и ожидания, от глухой надежды, которая, ему давно стало ясно, совершенно бесполезна и отчаянно глупа. Он так хочет собственными руками положить конец жизни этого омерзительного не-человека. Он так хочет закрыть глаза и открыть их ещё ребёнком, которого обнимает мама, рассказывая о том, как на самом деле папа их любит.       Солёные, отвратительно гадкие на вкус слёзы перекрывают обзор, самым жалким образом смешиваясь с соплями и подтёками рвоты.       Он так любит своего отца.       Он так чертовски его ненавидит.       Однако гораздо больше он всё-таки ненавидит самого себя.