Легенда амаранта

***

Много лет назад в одном монастыре жила женщина по имени Ха-ён. Она была тихой и кроткой, но монастырские стены хранили слухи о том, что Ха-ён владела тайными знаниями, которые не подобали святой обители. Она умела разговаривать с душами умерших и просить у них милости. Её обвинили в колдовстве и с позором изгнали. Ушла Ха-ён далеко, на окраину деревни, где у самого леса стоял покосившийся дом. Там, под хмурым небом, она разбила сад и высадила в нём необычные цветы — алые амаранты, чьи бархатные лепестки никогда не увядали. Годы шли, и в один дождливый вечер Ха-ён родила мальчика-омегу и назвала его Чимином. Но ребёнок оказался слабым, едва дышал. Лицо бледное, как зимний рассвет. Лекари не давали ему и месяца жизни. Тогда Ха-ён вышла ночью в свой сад, срезала самый крупный амарант и принесла к кроватке сына. Едва слышно прошептала мольбу и полила цветок собственной кровью. С того дня случилось чудо — Чимин выжил и дышал легко, но только пока в саду цвели амаранты. А они, словно подчиняясь воле матери, цвели всегда, даже в знойную жару и в лютый мороз. Люди шептались, что цветы пьют не дождь, а чужую жизнь, чтобы питать ею мальчика. С годами Чимин становился старше, Ха-ён становилась всё бледнее, увядала на глазах, а её сад — всё пышнее и алее. Пока однажды цветы не впитали последние капли её жизни. Говорят, тело Ха-ён так и нашло упокоение в этом саду, где и сейчас цветут пышные, роскошные амаранты…

***

XVII век.

Поздняя осень.

Дождь льёт так, словно серое небо, что низко висит над землёй, прорвало. Холодный ветер срывает с деревьев последние гнилые листья и гонит их вдоль размытой дороги. Тяжёлые капли бьют по капюшону Юнги, затекая за воротник. Чёрные как смоль волосы липнут к лицу. Он сильнее натягивает чёрный плащ, но ткань будто притягивает холод. Лошадь под ним фыркает, сбивает копытами грязь и временами мотает головой, будто пытается избавиться от невидимой тяжести. Юнги сжимает поводья и всматривается вдаль сквозь завесу дождя. Карие, слегка прищуренные глаза метаются по округе в поисках укрытия. В деревне, из которой он выехал утром, ему говорили, что до села, куда он ехал, путь займёт полдня. Но солнце давно скрыла грозовая тьма, и ни одного жилья на пути он не встретил. Ветер усиливается, холод пробирает до костей. Тонкие губы плотно сжаты, пряча за собой тяжесть усталости. Юнги понимает, что ночевать под открытым небом в такую погоду — значит заболеть или замёрзнуть насмерть. Он уже начинает искать в лесу хоть какой-нибудь навес или поваленное дерево, когда сквозь пелену дождя замечает свет… Не серый, не бурый, не мертвенно-зелёный — а яркий, густой алый, как капля свежей крови на белом снегу. Лошадь вдруг замедляет шаг, будто чуя что-то чужое. И действительно, впереди стоит дом: потемневшая от времени кровля, кривые стены, облупленные ставни. Но всё это окружает сад — такой, какого Юнги никогда не видел. Алые цветы вьются по забору, стоят плотными рядами вдоль дорожки, тянутся к самому дому и, что страннее всего, цветут, несмотря на холод, ветер и беспросветный дождь. Они выглядят слишком живыми для этого времени года. И слишком чужими для этого места. Юнги хмурится. Цветы шевелятся в такт порывам ветра, но в их движениях есть что-то странное, почти осмысленное, как будто они не спеша поворачиваются к нему. Юнги осторожно въезжает во двор. Лошадь недовольно фыркает и топает копытом, но Юнги, промокший до нитки, уже не может позволить себе роскошь раздумий. Он спрыгивает с седла и поднимается к крыльцу. Деревянные ступени скрипят под его весом, их звук тонет в завываниях ветра. Он стучит. Сначала тихо, вежливо — как путник, просящий ночлег. Потом сильнее, потому что внутри дома не слышно ни шороха, ни шагов. На третий удар из глубины дома доносится звук… Медленный, глухой, будто кто-то отодвигает тяжёлый засов. В саду, за его спиной, ветер внезапно стихает — и Юнги почти отчётливо слышит шёпот, перетекающий от цветка к цветку: — Пока цветём… он дышит… Юнги хмурится и отводит взгляд в сторону сада. «Ветер, это просто ветер», — убеждает себя, хотя внутри что-то неприятно сжимается. Щеколда скрипит, и дверь медленно приоткрывается. Он замирает. На пороге стоит юноша — омега такой красоты, что на миг Юнги забывает о холоде и ливне. Большие зелёные глаза смотрят на него настороженно, но в их глубине прячется мягкий свет, как в утренней росе. Пухлые губы — алые, будто их коснулась капля вина. Ярко-рыжие волосы, в которых проглядывает тот же оттенок, что у алых цветов в саду, мягкими прядями обрамляют бледное лицо. Он не выходит, оставаясь в тени, но не отрывает взгляда от незваного гостя. — Зачем вы пришли? — тихо спрашивает он, и в его голосе сквозит лёгкий испуг. Чужие люди здесь, видимо, редкость. Юнги поправляет плащ, смахивает с лица дождевые капли и чуть склоняет голову, чтобы говорить тише, но так, чтобы юноша расслышал сквозь завывание ветра: — Я путник. Ехал к деревне, но буря застала меня в пути. Ночь близко, а в лесу негде укрыться. Разрешите переночевать у вас? Взгляд омеги медленно скользит по Юнги, будто он ищет в нём что-то… или кого-то. Потом он бросает короткий взгляд в сторону сада и снова возвращает взгляд к гостю. На его лице читается колебание. — Хорошо… — тихо произносит он, но кивок выходит осторожным, почти неуверенным. Он медленно отступает вглубь дома, предоставляя альфе возможность войти. В этот момент Юнги чувствует, как из сада за его спиной снова тянется холодный шёпот, едва слышный сквозь дождь… — Пока цветём… он дышит… — Пока цветём… он дышит… — Пока цветём… он дышит… Он переступает порог. Снаружи дом казался тёмным и заброшенным, но внутри его встречает тёплый мягкий свет от нескольких свечей. Пламя дрожит, отбрасывая на стены причудливые тени. Запах — густой, терпкий, но не неприятный: сушёные травы, пряный дым от камина и что-то сладкое, чуть цветочное, будто аромат сада проник и сюда. Пол скрипит, но не от старости, а скорее от того, что он жилой, давно утоптанный шагами. Стены обиты выцветшей тканью, местами украшены пучками засушенных растений. На маленьком столике у окна стоит глиняная миска с алыми лепестками, почти такими же, как в саду. В камине горит огонь — не яркий, но дающий достаточно тепла, чтобы согреться после дождя. — Уютно… — вырывается у Юнги, прежде чем он успевает подумать, что это слишком личное замечание для первого знакомства. Омега чуть склоняет голову, но ничего не отвечает. Юнги оглядывается ещё раз и вдруг вспоминает: — Лошадь… Она вся промокла. Её нельзя оставлять под дождём. Юноша смотрит на него долгим взглядом, в котором есть и забота, и что-то ещё — будто оценивает, стоит ли пропускать чужого дальше. Потом кивает: — За домом есть сарай. Там сухо. Поставьте её туда. И закройте дверь на засов, чтобы ветер не ворвался. Он произносит это тихо, но с такой уверенностью, будто знает: в эту бурю всё, что не закреплено, может исчезнуть. Юнги собирается кивнуть в ответ, но замечает, что тот, сказав про сарай, снова бросает короткий взгляд в сторону сада. На миг кажется, что цветы за окном шевелятся чуть сильнее, чем должны были позволять дождь и ветер. Юнги выходит на улицу, натягивая плащ плотнее, но ветер всё равно прорывается под ткань. Дорожка за домом кривая, выложенная камнями, часть которых давно ушла под землю. Дождь размывает почву между плитами, и каждый шаг отдаётся глухим хлюпаньем. За домом, в полутени, виднеется небольшой сарай. Его покосившаяся крыша, кажется, готова вот-вот обрушиться, но доски, хоть и почерневшие от времени, всё ещё крепкие. Юнги тянет скрипучую дверь, выпуская наружу запах сена и старого дерева. Лошадь фыркает, будто чувствует, что здесь действительно можно переждать бурю. Он снимает с неё мокрое седло, проводит рукой по влажной шее и тихо говорит: — Потерпи немного, не дёргайся. Скоро согреешься. Заперев за собой дверь на засов, он быстро возвращается в дом. Внутри стало теплее. Омега стоит у стола, аккуратно расставляя глиняные миски. Из большой чугунной кастрюли на огне поднимается пар. Наваристый запах с нотками трав и чего-то сладковатого заставляет желудок сжиматься от голода. — Садитесь, — говорит он, не поднимая глаз, и ставит на стол миску с дымящимся супом. Юнги садится и некоторое время просто наблюдает за хозяином дома. Движения омеги неспешные, выверенные, как у человека, давно привыкшего жить в одиночестве. — Как тебя зовут? — наконец спрашивает Юнги. Омега поднимает взгляд. В серо-зелёных глазах вспыхивает отблеск свечи. — Чимин. — Просто Чимин? — уточняет Юнги, чуть приподнимая бровь. Тот замирает, словно решает, стоит ли объяснять. Потом тихо, но отчётливо отвечает: — Просто Чимин. И в его голосе есть что-то такое, что даёт понять: дальше спрашивать не стоит. — А как вас зовут? Мин решает играть по чужим правилам: — Юнги. — Просто Юнги? Омега внимательно смотрит на альфу. — Просто Юнги. Юнги опускает ложку в миску и осторожно пробует суп. Вкус удивительный: несмотря на отсутствие мяса, бульон насыщенный, тёплый, с едва уловимыми нотками пряных трав и приятным послевкусием. Он улыбается про себя, доедает всё до последней крошки. Глядя в пустую миску, он ощущает в простом угощении то самое тепло заботы, что постепенно рассеивает холод. Чимин наблюдает за ним с той же тихой осторожностью, что и прежде, и говорит: — Плащ… Его можно повесить рядом с камином. Так он быстрее высохнет. Юнги кивает, снимает плащ и протягивает его. Чимин берёт его, аккуратно расправляет и вешает на крючок рядом с мерцающим огнём. — Спасибо. Чимин лишь кивает и отворачивается, словно стараясь скрыть смущение, но в его глазах мелькает что-то тёплое — доверие, едва зарождающееся между двумя чужими людьми в этом забытом Богом доме. В этот момент за окном цветы в саду снова шевелятся. И ветер доносит едва слышное: — Пока цветём… он дышит… Юнги кладёт ложку на край миски и, наконец, решается спросить: — Ты один живёшь здесь? Чимин поднимает взгляд, но быстро опускает вниз на свои руки. Его пальцы нервно переплетаются, пытаясь скрыть еле заметный страх. — Да, один, — тихо отвечает он. Юнги чувствует, что в этом простом признании скрыто больше, чем слова могут передать. Он смотрит на Чимина с мягким пониманием и спрашивает дальше: — Почему так далеко от деревни? Почему в таком одиночестве? Чимин делает глубокий вдох, словно собираясь с силами, и наконец отвечает, не отводя взгляда от ладоней: — Здесь мой дом. Здесь… я родился. Его голос дрожит, в нём слышится что-то старое, почти забытое, но очень сильное — привязанность, смешанная с болью. Юнги наклоняется чуть вперёд и снова ловит себя на том, что не может отвести взгляд. В тусклом свете огня кожа Чимина кажется почти прозрачной, глаза — глубокими, как озеро в преддверии зимы. Каждое движение, даже самое простое — воплощение изящества. Юнги улыбается уголком губ, не пытаясь скрыть восхищения: — Ты очень красивый. Чимин вздрагивает, будто слова коснулись его слишком близко. Щёки заливает мягкий румянец, и он поспешно отворачивается, пряча лицо в полутени. — Не говорите так, — тихо произносит он, не поднимая глаз. — Здесь… это не имеет значения. — Он быстро, почти неловко меняет тему: — Кроватей нет. В другой комнате постелю на полу. Там будет теплее, чем здесь. Чимин, избегая встречаться взглядом, жестом приглашает следовать за собой. Юнги, всё ещё ощущая тёплый след недавнего смущения на лице омеги, встаёт и идёт за ним. Дверь в соседнюю комнату тихо скрипит. Внутри низкий потолок, ковры, несколько толстых матрасов, сложенных каждый в два слоя, и опять мягкий запах сушёных трав, словно сама комната дышит лесом. Чимин, не оборачиваясь, говорит: — Ложитесь, я погашу свечи. Юнги смотрит на хрупкую спину Чимина и понимает, что обязательно вернётся.

***

Вечер в деревне выдается шумным. Таверна, где обычно собираются местные мужчины, пахнет хмелем, дымом и печёным хлебом. Юнги сидит за длинным деревянным столом, в кругу знакомых лиц, но его мысли всё ещё витают в другом месте — в тихом доме на окраине, где трещит камин и в воздухе ощущается запах сушёных трав. — Ты ведь снова мимо старого сада проезжал, да? — с усмешкой спрашивает один из его друзей, высокий парень по имени Сонхо. — Говорят, там живёт странный омега… уже который год. — Странный? Юнги поднимает бровь, пряча интерес за равнодушной интонацией. Хотя сердце отзывается моментально. — Ну… Как тебе сказать, — вмешивается другой, наливая себе эля. — Его называют «Хранителем цветов». Будто бы сад поддерживает в нём жизнь. А может, наоборот. Никто точно не знает. — И никто не рискует заходить туда без нужды. Иногда больные и отчаяные люди туда приходят, а по возвращении чудесным образом исцеляются, — добавляет третий, понижая голос. — Мол, место это — особенное. Юнги слушает, не выдавая себя, только слегка сжимает кружку в руке. Он-то знает, что за старым забором нет ни угроз, ни проклятий. Там есть только Чимин — тихий, немного отстранённый, но удивительно добрый омега. Который помогает даже тем, кто о нём плохо говорит. С тех пор как Юнги впервые оказался в том доме, он стал возвращаться туда всё чаще. Иногда просто чтобы выпить вместе травяного чая. Иногда — чтобы помочь в саду, подрезать сухие ветки или натаскать дров. И каждый раз, переступая порог, он видит в глазах Чимина едва заметное, но всё же растущее доверие. Для деревни этот дом — таинство. Для Юнги — место, куда хочется возвращаться. Он откидывается на спинку стула, слушая очередную байку о том, что якобы сад цветёт даже в самые суровые зимы. Он это и так знает. Знает и о том, что Чимин живёт благодаря цветам. Он сам решил рассказать. Юнги мягко улыбается. До момента, пока один из мужиков, уже изрядно выпивший, не начинает в красках описывать, как «этот омега» якобы разговаривает с цветами и потому «не такой, как все». — Да, жить так, отшельником, да ещё и с садом, который необъяснимым образом цветёт круглый год… — протянул он, мотая головой. — Он нечисть, я уверен. Многие люди боятся в лес ходить. За исключением совсем отчаянных. Внутри Юнги что-то болезненно кольнуло. Он резко ставит кружку на стол, звук глухо ударяет в общей болтовне. — Вы хоть понимаете, что говорите? — голос его звучит спокойнее, чем он чувствует на самом деле, но в нём отчётливо ощущается сталь. — Чимин никому зла не желает. Несколько пар глаз поворачиваются к нему, кто-то усмехается, кто-то хмурится. — О, так ты его знаешь? — спрашивает Сонхо, с любопытством прищурившись. — Никто не знал, как звать его, а ты… — Да, знаю, — не отрицает Юнги. — И знаю, что он просто живёт в своём доме, ухаживает за своим садом. Никого не трогает, а даже, оказывается, лечит больных от хвори! — Ну, может, и так, — протягивает один из собеседников, но странный он всё равно. Кто знает, может, уже завтра на нас нападёт. Вон недавно в лесу ребёнок пропал… нашли только клочки одежды. Не его ли это рук дело? Юнги напрягается от чужих слов, пальцы медленно сжимаются в кулак под столом. Сердце ускоряет свой темп. Юнги уже предполагает, к чему может привести эта пьяная болтовня. Стоит только деревне поверить, что виноват Чимин, — на него объявят охоту. Он медленно выдыхает, но взгляд остаётся острым, цепким. — Ты серьёзно думаешь, что он мог убить ребенка? — голос Юнги тихий, но в нём слышится угроза. — Он не выходит дальше своего сада. Я видел. — А ты, значит, часто там бываешь? — Сонхо смерил Юнги внимательным взглядом. — Достаточно, чтобы знать — он не такой, каким вы его пытаетесь выставить. — Юнги подаётся чуть вперёд, глядя в глаза каждому, кто был особенно громким. — Чимин — человек. Не чудовище, я уверен в этом. За столом на мгновение становится тише. Кто-то отводит взгляд, кто-то криво ухмыляется, но слова уже брошены. Юнги чувствует это — недоверие повисает в воздухе, как туман перед грозой. Он допивает эль в два глотка, встаёт, и стул скрипит по деревянному полу. — И если кто-то решит, что можно прийти к нему с обвинениями, — он на секунду задерживается у выхода, — придётся иметь дело сначала со мной. Юнги выходит в прохладную ночь, но ощущение тревоги только крепнет. В груди зреет твёрдое решение: завтра он пойдёт к Чимину и предупредит его.

***

Чимин стоит в саду, тихо шепча растениям слова, которые слышат только они. Он осторожно наклоняется к кустам, в руках ведро, из которого струится дождевая вода на листья и стебли у корней. Пальцы его нежно касаются бутонов, словно пытаясь передать им свою заботу и защиту. Каждый лепесток, каждый стебелек для него — не просто растение, а живая часть его души. Он гладит цветы, прислушивается к их шёпоту, боясь каждого шороха за спиной. В глубине души Чимин знает: если кто-то решит уничтожить этот сад, это будет концом не только для растений, но и для него. Его жизнь переплетена с этим местом тонкой, неразрывной нитью. Тёмные мысли теснятся в сердце, но он продолжает работу — пока ещё верит, что сможет сохранить то, что так дорого. Сад цветёт под его руками, но тени страха остаются рядом. Юнги медленно подходит к старой калитке, оплетённой сухим плющом и цветами. Его взгляд задерживается на тихом силуэте среди растений — Чимин стоит, как всегда сосредоточенный и нежный, окружённый прекрасным садом. Когда Чимин замечает Юнги, на его лице мгновенно вспыхивает радость. Он выпускает из рук нежные бутоны и подбегает к нему быстрыми шагами. Без лишних слов он крепко обнимает Юнги, как будто держит в руках последний островок тепла в этом мире. Его дыхание учащается, в глазах мелькает облегчение: Юнги — единственный человек, с кем он может быть по-настоящему самим собой. Юнги отвечает на объятия, чувствуя, как напряжение стихает в их сердцах, словно вместе они способны отогнать тени, что прячутся вокруг сада. Сад продолжает тихо дышать вокруг них. В это мгновение между двух ещё чужих, но уже таких близких душ растёт и распускается что-то живое и настоящее. Юнги крепко прижимет Чимина, стараясь передать ему всю свою поддержку и тепло. Они стоят так долго, не замечая ни осеннего холода, ни шуршания опавших листьев под ногами. В этом объятии — тихая защита и надежда, которая им обоим так отчаянно нужна. Наконец Юнги отступает на шаг, глядя в глаза Чимина с мягкой тревогой. — Тебе нужно уйти отсюда, — тихо говорит он. — Люди в деревне слишком быстро начинают верить слухам. Если они решат, что в пропаже ребёнка виноват именно ты… — он замолкает, подбирая слова. — Они могут навредить тебе. Чимин опускает руки. В его глазах появляется страх — тот самый, что Юнги видел раньше, но теперь он становится ещё ощутимее. — Я не хочу уходить, — тихо отвечает Чимин, сжавшись под чужим взглядом. — Точнее, не могу… Юнги кладёт руку ему на плечо, стараясь придать сил. — Я знаю. Но сейчас твоя безопасность важнее всего. Мы найдём выход. Вместе. Вокруг них снова зашумел сад — живой, хрупкий и такой же уязвимый, как и его хозяин. Юнги на секунду задерживает взгляд на Чимине, затем медленно поджимает губы. Внутри словно сжалось что-то холодное — тонкая, липкая пелена предчувствия, что тянется к ним издалека. Он провёл взглядом по саду — привычные силуэты деревьев и кустов теперь кажутся слишком неподвижными, слишком тихими. Даже ветер будто замер, опасаясь потревожить эту тишину. — Что-то… — Юнги не договаривает, просто вдохнув поглубже, — …не так. Чимин тоже чувствует перемены. Он прижимает руки к груди, чуть наклоняя голову, вслушиваясь. И в этот момент где-то за старым яблоневым рядом хрустит ветка — резкий сухой звук, от которого сад сразу становится чужим. Юнги выпрямляется, взгляд становится настороженным, пальцы невольно сжимаются в кулак. — В дом, — коротко бросает он. Но Чимин не двигается с места. Его глаза расширяются в ужасе. Он онимает, что поздно. И сад, казавшийся до этого живым и тёплым, вдруг начинает шептать что-то чужое, будто предупреждая: беда уже здесь. Из-за деревьев появляются тени — пятеро мужчин, шумно и тяжело дышащих. В их движениях нет случайности: каждый шаг полон гнева, подогретого вчерашним хмелем и ночными разговорами в трактире. Юнги узнаёт их сразу — тех, с кем он накануне пил, смеялся, обменивался историями. Но теперь на их лицах не осталось ни капли былого веселья. Только перекошенные рты и глаза, горящие ненавистью. — Вот он! — выкрикивает один, указывая на Юнги, но взгляд его мечется и к цветникам. — Чары! Вот откуда всё зло! Двое сорвались вперёд. Один, прижимая к груди мутную бутылку, дёргает пробку и, почти не целясь, мечет её в сторону алого ковра амаранта. Стекло разлетается, выплескивая горючую смесь. В следующий миг — ослепительная вспышка, и цветы, такие нежные и бархатные, загораются сразу, словно в них всегда жило пламя, ждавшее лишь малейшей искры. Огонь ползёт по клумбе, облизывая стебли, а вместе с дымом в воздух поднимается сладкий, приторно-горький запах, щекочущий горло. — Не дадим этой нечисти околдовать нашего брата! — завопил другой, взмахнув тяжёлой косой. Лезвие с глухим звуком прорубает ещё живые кусты, срезая целые пучки. Остальные рвутся за ним — кто с вилами, кто с топорами. Топчут траву, вырывают корни из земли, бросают их в огонь. Кричат так, словно совершают древний ритуал изгнания. Каждый удар, каждый треск ломаемых стеблей отзывается в груди Юнги тупой болью, будто рушат не сад, а его самого. Вокруг уже стоит гул толпы, перемешанный с треском пламени и хлопками лопающихся семенных коробочек. Юнги шагает вперёд, но понимает, что их слишком много. Он сжимает кулаки до белых костяшек, взгляд мечется между алыми языками пламени и лицами, искаженными фанатичной решимостью. А за спиной он слышит только стук собственного сердца и тихий, сбивчивый вздох Чимина, который вот-вот превратится в крик. Чимин вдруг дугой выгибается, сорвавшись на крик — пронзительный, рвущий воздух на лоскуты, падает на колени, хватает руками мокрую землю, вытягивается, будто пытается вырваться из собственного тела. Пальцы судорожно рвут траву, ломая ногти. Грязь с прилипшими к ней листьями размазываются по его лицу. — Чимин! Юнги кидается к нему, но толпа сомкнулась плотным кольцом, не давая возможности подойти. Кто-то хватает его за руку, удерживая, кто-то толкает обратно, в ушах стоят крики, полные восторга. С каждым ударом косы по стеблям амаранта Чимин кричит всё громче. Крики уже не человеческие — в них есть что-то древнее, чужое, будто из глубины леса вырвался голос, который никогда не должен был звучать среди людей. Но вот лезвие с глухим, почти торжественным звуком срубает последний цветок. В тот же миг крик обрывается. Чимин вздрагивает в последний раз и обмякает, роняя голову в грязь. Дыхание обрывается, тело больше не подаёт признаков жизни. Отмучился. Толпа от увиденного гудит ещё громче. — Вот и всё! — выкрикивает один, размахивая косой. — Мы изгнали нечисть! Как мы и думали, его жизнь была в цветах, теперь все мертвы! Люди смеются, хлопают друг друга по плечам, словно только что спасли весь мир. Юнги, словно вырвавшись из липкого сна, с силой дёргает рукой, сбрасывая хватку держащего его мужчины. Второго отталкивает от себя так, что тот теряет равновесие. Толпа что-то выкрикивает, тянется к нему, но он уже не слышит — только видит, как Чимин лежит в грязи, неестественно неподвижный, с заляпанными землёй щеками и листьями, прилипшими к волосам. Юнги падает на колени рядом, подхватывает его голову и прижимает к груди. Ледяная кожа обжигает сильнее огня. Он чуть трясёт Чимина, будто силой может вернуть его обратно, шепчет что-то бессвязное, даже не замечая, что голос срывается. Глаза Чимина открыты. В них застыл ужас — такой, что сердце сжимается до боли. Этот взгляд не пустой. В нём есть и непонимание, и обида, и тихая, отчаянная просьба о том, чтобы кто-то, хоть кто-то объяснил, почему всё закончилось так. — Ты ничего… — шепчет Юнги, чувствуя, как горло перехватывает. — Ты никому ничего плохого не сделал… Но Чимин уже не слышит. Сад вокруг них мёртв, и только гул толпы, довольной своей «победой», режет воздух — чужой и враждебный. А в руках Юнги остаётся то единственное, что он не смог защитить. Луна уже стоит высоко, когда шум толпы стихает окончательно и последние силуэты жителей исчезают за изгородью. Юнги всё ещё сидит на холодной земле, прижимая Чимина к себе, словно тепло его тела сможет вернуть жизнь тому, кто уже ушёл. Руки затекают, ноги немеют, но он не отпускает. Мир вокруг кажется пустым, ненужным, если в нём нет этого тихого смеха, мягкого взгляда и осторожных прикосновений, которыми Чимин каждый раз встречал его. Только когда ночь смыкается над ними, Юнги медленно поднимается, осторожно подхватывая тело. Каждый шаг до дома тяжёлый, но он идёт, глядя вперёд, стараясь не упасть от разрывающей боли в груди. В комнате он опускает Чимина на что-то смутно напоминающее постель, зажигает свечу и дрожащими руками смывает грязь. Вода стекает с лица, впитываясь в пряди волос, в которых застряли сухие листья. Он вынимает их один за другим, словно боится причинить боль, хотя знает — Чимин уже не почувствует. Когда всё очищено, Юнги накрывает его одеялом, просто чтобы не видеть этой мёртвой неподвижности. Садится рядом и долго смотрит перед собой. Нет в его сердце покоя. Вместо слёз — глухая, кипящая ярость. С каждым воспоминанием о криках, о перекошенных лицах, о звуке срубаемых стеблей она только растёт. После полуночи он принимает единственно верное для себя решение. Юнги встаёт, ещё раз обводит взглядом силуэт Чимина. Потом накидывает тёмный плащ и выходит, крепко сжимая в руке нож. Каждый виновный понесёт наказание и будет похоронен в этом саду.

***

Ночь укрывает тяжёлым покрывалом, холодный ветер задувает по пустым улицам деревни, словно предвещая надвигающуюся бурю. Юнги шагает в тёмном плаще, его глаза горят жгучей решимостью, сердце бьётся так громко, что кажется — его слышит весь мир. Лезвие в руках отражает тусклый свет луны. Каждый дом кажется ему капканом — внутри скрываются те, кто причинил ему и Чимину невыносимую боль. Юнги не ищет пощады, не даёт себе и шанса на сомнения. С бесшумной точностью охотника он входит в каждый дом, в комнату, где мирно спят его враги, и с холодным расчётом отбирает жизнь каждого. Крики прерываются резким, жёстким финалом, и один за другим дома погружаются в мёртвую тишину. Юнги собирает тела, брезгливо сбрасывая их в телегу, которая, скрипя от тяжести, наполняется всё больше и больше. С каждым убитым пульс в его висках усиливается, адреналин кипит в жилах, но вместе с этим растёт и ощущение пустоты, будто с каждой жизнью уходит что-то важное. Когда последняя дверь захлопывается за ним, а телега полна, Юнги останавливается на краю деревни. Взгляд скользит по тёмным крышам и окнам — тишина стоит гробовая. Он делает глубокий вдох, кожей ощущая холод ночи, запрягает коня в телегу и медленно ведёт её прочь, в сторону сада. В этом мраке он один, и только его шаги и топот коня звучат эхом утраты и отмщения. Юнги приводит телегу к краю сада — к месту, где ещё недавно пылал огонь, где остались лишь обгоревшие стебли и пеньки амаранта. Тела, тяжёлые и холодные, он выбрасывает по одному из телеги, словно скидывая груз пережитого. Все тела беспорядочно сложены в грязь, их искаженные в ужасе лица закрыты тенями ночи. Тишина кажется почти священной, и лишь слабый ветер шевелит давно опавшие листья. Юнги стоит в ожидании, не отводя взгляда от некогда цветущего сада, но тот больше не шепчет. И вдруг — едва заметное движение. Почва под телами дрожит, словно оживая от свежей крови, впитавшейся в землю. Слабые побеги пробиваются сквозь мёртвые стебли, их зелёные кончики мерцают влажным блеском. Рост становится стремительнее — из земли, напитанной кровью и горечью, вытягиваются и расцветают новые цветы. Они ярче, пышнее, словно сад вновь оживает, наполняясь силой, которую дарует ему жертва. Юнги чувствует, как в груди разгорается смесь надежды и волнения: сад не просто воскресает, он набирает силу, ведь в его корнях теперь течёт жизнь всех тех, кто был её недостоин. И вновь слышен шёпот цветов, полный обещаний и угроз, о том, что они сами выбирают судьбу, где нет места пощаде. Юнги опускается на колени среди новых цветов, губы шепчут одно слово: — Живи… Ладонями он ощущает, как земля лёгким теплом даёт обещание возрождения. Он чувствует, как сад живёт и дышит под его руками. Ночь тянется медленно, тёмная и глубокая, окутывая его холодом и тишиной. Пошёл первый снег, но Юнги не шелохнётся — тело тяжёлое, мысли запутанные. Лишь сердце бьётся ровно и громко, словно это — единственный живой ритм в этом месте возрождения. Вокруг звенящая тишина, прерываемая лишь лёгким шорохом листьев и далёким пением ночных птиц. Время будто застыло, и кажется, что сама земля прислушивается к своему новому дыханию. Только под утро, когда первые розовые отблески пробиваются сквозь низкие облака, едва заметный скрип раздаётся у входной двери дома. Юнги резко поднимает голову, глаза медленно привыкают к слабому свету. Дверь приоткрывается, и из тени появляется Чимин — уставший, бледный, с глазами, наполненными каким-то странным смирением и тихой болью. Он еле стоит на ногах, словно каждый шаг даётся с трудом. Он тихо шепчет: — Снег пошёл, замерзнуть ведь можешь… Пошли в дом… Юнги молча поднимается и подходит к нему. Осторожно обнимает ещё слабое, но уже такое живое и тёплое тело, в груди которого вновь бьётся хрупкое сердце.