for you, darling, i would hang the moon and stars

Море сегодня спокойное, и его безмятежность окутывает корабль материнскими объятиями. Это только начало плавания, достаточно, чтобы настроение людей было приподнятым. Они взволнованы тем, что стали частью истории, краеугольным камнем британских открытий и господства над водами, нетронутыми человеком. Рвение заражало каждого человека, и даже когда цивилизация исчезает позади них, как только «Эребус» и «Террор» отплывают за пролив Диско, каждый корабль гудит от ожидания всего грядущего. Письма людей и отчёты офицеров в Адмиралтейство отправляются на восток на китобойных судах. Это последняя переписка, пока они не пришлют весть о своём успехе, пройдя Проход. Томас собирался отправить собственное письмо, но его попытки остались недописанными и скомканными в его каюте. Он не хочет, чтобы незаконченное письмо стало источником недовольства, и стелет капитанскую постель. У него и так достаточно забот, чтобы тратить энергию на ненужный стресс. Дни становятся всё короче, и в каком-то смысле Томас чувствует, что ему постоянно не хватает времени, поскольку он каждый день чем-то занят. Выходя из каюты, Томас останавливается, держа в руках использованное постельное бельё, когда видит солнечные лучи через окна кормы, отбрасывающие свет за пределы корабля. Поскольку корабли обращены на запад, Томас не может видеть само солнце, но он может заметить ранний закат по бордовым облакам, проносящимся по небу, которые темнеют до индиго на фоне тёмного, стеклянного моря. Он стряхивает с себя задумчивость, выносит бельё из комнаты и через несколько мгновений возвращается со свежим бельём. Проходя мимо кают-компании, он слышит смех и звон столового серебра — офицеры в таком же приподнятом настроении. Разговор звучит гораздо оживлённее, чем обычно, и Томас испытывает облегчение за лейтенантов. Крозье отсутствует этим вечером, получив приглашение с Эребуса поужинать в частном порядке с сэром Джоном. Он, естественно, боялся этого вечера и ворчал, пока Томас помогал ему одеваться, и ни единого слова поддержки от Томаса не было достаточно, чтобы смягчить его гнев. В отсутствии капитана Томас использует это время с пользой, передавая свои обязанности по кают-компании мистеру Гибсону и мистеру Генге, чтобы он смог вымыть полы в капитанской каюте, провести инвентаризацию винного шкафа и прибраться в остальной части основной комнаты. Он не уверен, когда вернётся Крозье, но он приготовил всё необходимое, чтобы помочь Крозье приготовиться ко сну, как только он вернётся на «Террор»: все лампы притушены и манят к себе, ночная рубашка расстелена на кровати, постельное бельё свежее. Томас подумывает о том, чтобы начать завтрашнюю починку, его мозг привык думать наперёд, представляя себе аккуратные, ровные линии ниток, иголок, пуговиц и стежков. Однако все планы рушатся, когда он слышит наверху шум вахты, приветствующей возвращение капитана. Томас похлопывает по карманам жилета, слишком поздно понимая, что оставил часы в каюте. Кажется, что Крозье уже рано возвращаться, но без часов он не может сказать. Он слышит топот сапог Крозье по лестнице и по коридору, и дверь в большую каюту с силой открывается, с грохотом врезаясь в паз. Разговор за соседней дверью замирает от этого шума. Распознав явные признаки дурного настроения, Томас и приветствует Крозье пробормотав «сэр», но в остальном молчит, закрывая дверь. Он поворачивается к панелям, сцепив руки за спиной, и ждёт. Крозье уже допивает второй стакан виски, выливая жидкость из ёмкости и быстро проглатывая содержимое каждого стакана, что сопоставимо с отчаянием человека, заблудившегося в пустыне и ныряющего головой вперёд в чистые воды оазиса, на который он случайно наткнётся. Третий стакан. Крозье запрокидывает голову с ахом и стоном. Томас отводит глаза. Томас взвешивает свои варианты. Он начинает двигаться к Крозье, чтобы попытаться осторожно отвести его от шкафа, но Крозье опережает его. Он затыкает графин и пересекает комнату, чтобы встать перед Томасом. Без дальнейшего предупреждения Крозье хватает Томаса за рукав и дёргает его в крепкие объятия. После дрожащего вздоха Крозье зарывается в воротник рубашки, а Томас сочувственно хихикает, обнимая Крозье за талию. - Всё было настолько плохо, да?- спрашивает он, уткнувшись носом в волосы над ухом Крозье. Крозье снова стонет. - Я бы предпочёл полночное купание среди айсбергов и льдин, чем ещё один вечер слушать Фицджеймса и его проклятые эпопеи. - Я думал, вы ужинаете наедине с сэром Джоном. - Как и я. Томас мурлыкает в извинениях. Он тыкается носом в раковину уха Крозье, когда начинает тереть дорожку из маленьких кругом пальцами по позвоночнику Крозье, как он знает, нравится капитану. Некоторая скованность мышц спины Крозье ослабевает, и с благодарным вздохом он поворачивает голову так, чтобы положить щеку на плечо Томаса. - Хотите, я подготовлю вас ко сну, сэр? Крозье отстраняется, проводит рукой по лицу. Взгляд Томаса устремляется к спутанным волосам, но он ничего не говорит. - Нет,- произносит Крозье.- Я слишком беспокойный, чтобы спать после этого провала. Томас кивает, его губы кривятся. - Не хотелось бы, чтобы ваши сны были переполнены коммандером Фицджеймсом и его подвигами? Крозье хрипло рассмеялся: шутка неожиданная, но, как всегда, оценена по достоинству. - И это тоже,- улыбка сползла с его лица так же быстро, как и появилась.- Нет, нет, сэр Джон получил письмо от своей жены, в котором она дала кучу предложений по всем, от наших магнитных наблюдений до наших пайков. Конечно, сэр Джон счёл необходимым обсудить всё это со мной, в качестве любезности, без сомнения. Томас опускает глаза в пол, источник плохого настроения Крозье слишком ясен. Франклины — и их племянница — больная тема для Крозье. Томас не знает всей истории злополучного романа с молодой мисс Крэкрофт, но то немногое, чем Крозье соизволил поделиться с ним, ясно, что эта рана, которая ещё гноится и кровоточит. - Может быть, вы предпочитаете,- начинает Томас, осторожно ступая, чтобы не наступить на трещину и не провалиться под лёд,- что-нибудь другое? Я могу составить вам компанию, если хотите, сэр. Его пальцы цепляются за пуговицы пальто Крозье, около пояса его брюк. Смысл слов Томаса, невысказанный и преднамеренный, ясный как день, и лицо Крозье краснеет не только от выпивки. Их согласие — странное, взаимное высвобождение напряжения и желания, которое началось где-то около Оклендских островов, если Томас правильно помнит, во время их предыдущей экспедиции. Когда он снова оказался на борту «Террора» в 1845 году, он и капитан продолжили с того места, на котором остановились, никогда не прося друг у друга больше, чем он может дать, никогда не требуя больше, чем пара общих напитков и несколько игр за закрытыми дверями. Глаза Крозье щурятся, когда он улыбается. Он обхватывает щеку Томаса и целует его, отстраняясь, когда чувствует, что руки Томаса начинают блуждать. - Нет, нет, не сегодня,- он снова целует Томаса, чтобы смягчить последствия своего отказа.- Ты и так меня балуешь. - Это не проблема,- говорит Томас, прижимая ладони к лацканам пальто Крозье.- Сэр. Откинув прядь волос, вечно падающую на лоб Томаса, Крозье целует его в центр лба. Томас закрывает глаза и вынужден закусить губу от внезапного, нежелательного прилива горя, который захлёстывает его. Во многих отношениях капитан является для Томаса одновременно командиром, возлюбленным и отцом, и привычность этого поцелуя причиняет ему боль. Если Крозье замечает эмоции, борющиеся в голове Томаса, он не говорит. Он подходит к окну, наклоняется вперёд, чтобы взглянуть через толстое окно. - У меня есть идея получше,- он оглядывается через плечо на Томаса и достаёт из кармана трубку, кусая мундштук и одаривая Томаса лукавой ухмылкой.- Бери пальто. Пойдём на палубу. Наблюдая, как Крозье ловко поднимается по лестнице на палубу, Томас забирает из каюты своё пальто и уэльский парик. Он надевает их оба, выйдя на холодный воздух снаружи. Крозье расположился около носа корабля, прислонившись к поручню, и достаёт кисет с табаком. Томас спешит присоединиться к нему, вздрагивая, когда порыв ветра отскакивает от волн, просвистывая сквозь все швы и петли, который не были плотно затянуты на его пальто. Когда он вздрагивает, Крозье бросает на него взгляд и дёргает подбородком, жестом подзывая Томаса подойти поближе. - Прости старику его память...- начинает Крозье, набивая табак в трубку и зажигая её. - Вы не старый, сэр,- говорит Томас, улыбаясь строгому взгляду, который Крозье бросил на него за то, что тот его перебил. - Но я не могу припомнить, куришь ли ты. - Моя трубка у меня в каюте, сэр. Крозье напевает с трубкой во рту, глубоко вдыхая, задерживая дыхание на несколько секунд, прежде чем выпустить больших клубов дыма в воздух. Он поворачивается лицом к океану перед ними, Томас следует его примеру. - Тогда нам придётся поделиться, если ты не против,- он поднимает трубку и ждёт, пока Томас её возьмёт. С кривой улыбкой Томас застенчиво понижает голос: - У меня во рту бывали вещи и похуже ваших, сэр. Крозье фыркает, его плечи содрогаются от безмолвного смеха, и ему приходится хлопнуть рукой по перилам, чтобы успокоиться. Он оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что никто из других людей на палубе не находился в пределах слышимости; Томас уже заметил: матрос Вентцалл у штурвала, помощник Хорнби на корме, рядовой Хаммонд на полпути по правому борту. Крозье наклоняется так близко, что Томас чувствует его тёплое дыхание на своей щеке. - Вы, мистер Джопсон, бесстыдны. - Нет, сэр. Только правдивый. Трубка тёплая от губ и рук Крозье, а дым, наполняющие лёгкие Томаса, является надёжной защитой от холода. Томас чувствует, как его кожа горит на холоде, но он благодарен розовому цвету, скрывающему любой дополнительный румянец под ним. После нескольких затяжек он возвращает трубку Крозье, который запрокинул голову, чтобы посмотреть на небо над ними. Самые яркие звёзды пробились сквозь темнеющее небо цвета вина, словно мерцающие огни светлячков, освещающих луг после наступления сумерек. - Ты ведь знаешь свои звёзды, не так ли, Джопсон? - Я знаю Полярную звезду, но не остальные. Выпустив ещё одно облако дыма, Крозье жестикулирует трубкой. - Полярная звезда — это кончик хвоста Малой Медведицы. Там, там и там. Томас старательно следует за рукой Крозье, пытаясь представить себе созвездие так же ясно, как его должен видеть капитан. Крозье протягивает Томасу трубку и, как только его руки освобождаются, сцепляет их вместе. - Я думаю, что в юности,- говорит он, и его голос звучит отстранёно и печально,- моей первой любовью были звёзды, а второй — море. Я знал их все,- он указывает на них и произносит:- Большая Медведица, Дракон, Кассиопея, Персей. Я подумал, что, пока я могу видеть знакомые лица в небе, я смогу ориентироваться во всём. Слова граничат с отчаянием; нет никакого великого огненного существа с небес, готового выдернуть корабли изо льда, если они свернут не туда. Томас заканчивает свой поворот с трубкой и возвращает её обратно. - Мы с братом придумали свои собственные созвездия,- сказал Томас, пытаясь перевести разговор в безопасное русло.- Это была такая… глупая игра, в которую мы играли. Мы называли их в честь того, что знали, в основном предметы домашнего обихода. Чайник, Метла, Дилижанс, Кот. Крозье усмехается. - Вижу, в семье Джопсонов нет великих героев прошлого. Томас смеётся, слегка выдыхая воздух. - Нет, мой брат был более изобретательным, чем это. Однажды мне пришлось убеждать его, что дыра — это неуместно. Мы пошли на взаимные уступки и назвали «Ночным горшком». История застаёт Крозье врасплох, и он так громко смеется, что остальные люди на палубе поворачиваются и вопросительно смотрят на них. Томас опускает голову, радуясь, что его детской истории хватило, чтобы поднять настроение капитану. Он ждёт, пока смех не стихнет, капитан хрипит, прижимая руку к боку. - Я знал, что ты сообразительный парень,- говорит Крозье, пыхтя,- но твой брат, похоже, сам по себе обладает большой силой. Разговор затихает, заглушённый тихим шипением волн, ударяющихся о борта корабля. Совсем темно, если не считать мерцания звёзд и ламп, разбросанных по палубе для вахты. Томас выгибается от удивления, когда одна из рук Крозье в перчатках приземляется на его поясницу. Когда первоначальный шок проходит, он наклоняется к прикосновению. Он сжимает руки на перилах, чтобы не коснуться спины капитана. - Они, должно быть, гордятся тобой, Томас. Твоя семья,- говорит Крозье интимным, невнятным голосом.- Я знаю, что горд. Слова скорее жалят, чем успокаивают, и Томас закрывает глаза от соли моря. Вы говорите это только потому, что пьяны. Томас прикусывает слова, горечь которых спрятана в складках натянутой улыбки, которую он дарит Крозье. Рискуя, Крозье перемещает руку со спины Томаса к его щеке, поглаживая тыльной стороной костяшек пальцев. Он убирает руку прежде, чем кто-либо ещё на палубе мог это увидеть. - Почему бы вам не выйти в отставку пораньше? Я могу позаботиться о себе сам. Вы заслуживаете немного времени для себя. Доброта — тонкая вуаль для собственных страданий Крозье, и Томас не хочет этого. Если бы он был более смелым человеком, в положении, когда он мог бы озвучить свои потребности и желания, он бы встряхнул Крозье, сказал ему, что хорошее мнение Франклинов и Софии Крэкрофт не имеет значения, сказал бы ему, как он важен для людей на «Терроре», разъяснил меру ценности Крозье для своих друзей, признался бы в переполняющей глубине своего обожания и любви к человеку, который видит в нём скорее своего подопечного, чем возлюбленного. Он бы просил разрешения вернуться в большую каюту с Крозье, чтобы поцелуями развеять его тревоги и уснуть в его объятиях, убаюканный ровным ритмом их дыхания и сердцебиения. Он знает, что если он выскажет свою просьбу, Крозье не откажет ему. - Конечно, сэр. Спасибо,- говорит он вместо этого.- Спокойной ночи, сэр. Крозье кивает в ответ. Он подносит трубку обратно к губам, его взгляд устремлён ввысь и вдаль. Муки в груди Томаса не прекращаются, когда он оказывается под палубой. Тупая боль сохраняется, пока он раздевается и моется, прежде чем скользнуть под одеяло своей койки, чувствуя себя скорее ребёнком, отправленным спать без ужина, чем офицерской слугой, которому дали передышку. Шум проникает из кубрика в его каюту через тонкую занавеску, и Томас поворачивается на бок и смотрит на побелённые стены, пристально вглядываясь так, чтобы изгнать из памяти образ Крозье, смеющегося, запрокинувшего голову, и сверкающих звёзд, отражающихся на лице Крозье, ослепительном и сияющем. Томас натягивает одеяло на голову и закрывает глаза, и пройдёт ещё несколько часов, прежде чем сон будет достаточно любезен, чтобы унести его в такую же прохладную ночь на другом конце света, где молодой стюард обнимает своего капитана, и они танцуют под бдительным ночным небом.