Alea iacta est

Я не знаю, как сказать себе маленькой sorry…

Маленькая однокомнатная квартира, в которой Энни Леонхарт живет последние два года, вмещает в себя узкую комнату, заставленную различным хламом и потрепанной мебелью, крохотную душевую с туалетом и обшарпанную кухню. Дом, в котором находится арендованная квартира, располагается в самом центре провинциального города на юге материка и постоянно окружен городским шумом. Громкие разговоры людей на рынке снаружи позволяют не чувствовать себя одинокой, и только поэтому Энни продолжает месяц за месяцем платить за возможность находиться здесь. Больше ей все равно нигде не было места. Постоянный бардак, сопровождающий каждое ее жилье последние пять лет, служит скорее видимостью обжитого помещения, чем обыкновенным людским желанием иметь всякие безделушки в своей собственности. Леонхарт даже не хочет прибираться, чтобы не чувствовать себя еще более одинокой после смерти отца — отца, который своими руками бросил ее в самый ад и ради собственного благополучия оставил разбираться со всеми проблемами в одиночку, покинув этот мир, едва Энни вернулась с Парадиза и встретилась с ним, исполнив давнее обещание. Газеты и журналы — ежедневные, еженедельные, ежемесячные — становятся единственным доступным источником информации о событиях, происходящих далеко на фронте. Марли развязала очередную войну, провела которое уже по счету сражение с использованием элдийцев в качестве пушечного мяса, и теперь солдаты с триумфом возвращаются на Родину, от которой Энни тошнит сильнее, чем от всего остального мира. Но даже так Леонхарт продолжает вчитываться в строчки, пусть и прекрасно понимает, что истину они не отражают совсем — ничего не может с собой поделать. Её ищут. Утро и день всегда — последние два года точно — тянутся медленно и сводят с ума от того, что занять себя в это время суток абсолютно нечем. Завтрак, длительная растяжка для поддержания формы — несколько раз в неделю полноценные тренировки, прогулка по набережной и поход в магазин, потом — приготовление обеда и ужина. Рутина тянется медленно — ею и отмеряется оставшийся короткий промежуток, который остается прожить. Всего полтора года остается до того, как объявится какой-нибудь знакомый из Марли, а Леонхарт перестанет играть в прятки с ними и сдастся для того, чтобы умереть. Долгожданный вечер кажется спасением в одинокой, наполненной бесконечной горечью жизни, Энни позволяет себе едва заметную улыбку, когда открывает скрипящую дверцу старого шкафа и смотрит на синее платье, которое ей принесли несколько дней назад. Надевать его нужно осторожно, поэтому она не рискует и просто укладывает его в сумку, надевает обычную свою одежду: джинсы, спортивную кофту и белые кроссовки, в последнее время так полюбившиеся ей. Для того, чтобы дойти до ресторана, где работает Энни, нужно пройти четыре квартала и перейти широкую улицу, постоянно наполненную машинами, снующими туда-обратно. По времени на это уходит не больше тридцати минут, и Леонхарт предпочитает идти до ресторана пешком, в этот момент настраиваясь на выступление и продумывая репертуар на вечер. Впрочем, она полностью зависит от того, что решат руководитель и пианист, работающий там намного дольше нее и знающий, что требуется для удовлетворения их аудитории. — Энни, привет! — весело здоровается девочка-официантка, едва Леонхарт открывает боковую дверь и входит в раздевалку. Остальные девушки приветливо ей улыбаются, а Энни не может ни одного доброго слова выдавить из себя и только кивает им. — Добрый вечер. — спустя несколько томительных секунд ожидания отвечает им Леонхарт без тени улыбки на лице, будто вспоминает, как разговаривать с людьми — уже давно в ее окружении нет ни намека на болтливую соседку, и проходит к своему шкафчику, скидывает на скамейку сумку и садится рядом. — Тебе помочь надеть платье? — спрашивает девчонка и подходит ближе, продолжая улыбаться привычно. Энни настораживает ее приветливость; впрочем, это все осталось в ней после того, как она сбежала с дьявольского острова. — Какую красоту на этот раз тебе отправили? Энни поднимается на ноги и открывает сумку, чтобы достать красивое синее платье в пол и повесить его на крючок, разглаживая появившиеся складки на гладкой ткани. Девчонка, имя которой стерлось в памяти снова, завороженно рассматривает его, а после довольно хлопает в ладоши и радостно улыбается. — Наконец-то прислали что-то, что тебе подходит. — восторженно говорит девчонка и прикладывает кулачок к подбородку, задумчиво осматривает одеяние, уже намного внимательнее. Энни не особо разбирается в платьях: лимонно-желтое, фиалковое и цвета какой-то фуксии, в которых она выступала до этого, тоже выглядели дорогими. — Но здесь понадобится макияж. Что думаете, девочки? Со всех сторон раздаются голоса официанток, отчего Энни теряется, полностью позабыв имена каждой — да и не то, чтобы они много общались. Однако эти официантки почему-то стремятся помогать ей во всем и каждый раз улыбаются так, будто действительно рады ей. Кажется, в какой-то момент среди персонала заведения успевает разлететься слух, что Леонхарт прибыла с линии фронта: возможно, между работниками до сих пор ходит мнение, что ее так сильно травмировала война. Что ж. В своем суждении они недалеко ушли. Энни помогают облачиться в длинное платье без рукавов, но скрывающее плечи и даже ключицы под гладкой тканью. Перчатки, отделанные тонким кружевом под тон платья, скрывают руки чуть выше локтей, но по плечам все равно ползут мурашки от холода. Туфли на каблуке немного компенсируют низкий рост. Девочки-официантки помогают ей убрать волосы, снова отросшие до плеч, в высокую прическу и подвести глаза, делая их выразительнее. В конце концов, на сегодняшний вечер Энни становилась лицом этого заведения и должна была выглядеть соответствующе. Небольшая сцена, вмещающая только черный лакированный рояль, выглядящий дороже всего в этом заведении, и стойку с микрофоном ближе к посетителям ресторана для нее, временно затемнена до начала выступления. Энни коротко разговаривает в коридоре с пианистом об исполняемых сегодня песнях, согласовывает некоторую исполняемую сегодня музыку и ждет, когда с минуты на минуту их позовут. Их объявляют, и под сдержанные аплодисменты Энни выходит на сцену, опускает чуть ниже микрофон и первым взглядом, устремленным в зал, ловит трещину на колонне под потолком — своеобразный ритуал перед тем, как начать выступление на публике и сбросить с себя лишнее волнение. Пианист ударяет по клавишам, и первые аккорды проносятся по залу с приглушенной тревогой.

Что её ждет так много некрасивых историй.

Голубые глаза обводят ближайшие к сцене столики, замечают постоянных посетителей, и Энни приходится украдкой улыбнуться им в качестве приветствия. Чуть дальше располагаются совсем новые люди, которых Леонхарт совсем не узнает. Лица людей, сидевших за дальними столиками, совсем не видно в приглушенном свете нависающих ламп, но Энни кажется, что она видит до боли, до жути, до отчаяния знакомые лица. Кажется, пока она не пересекается взглядом с глазами, горящими слишком знакомым ей огнем в полумраке обеденного зала.

Моя малая, пой…

Кажется, пока она не видит перед собой Ханджи Зое.

Пой

Пока не замечает Жана Кирштейна.

Пой

Микасу Аккерман.

Пой

Армина Арлерта.

Пой

Энни старается сохранить остатки хладнокровия, пусть по ее спине и пробегает крупная дрожь, и опускает глаза в пол, мысленно рассуждая о том, что могло им понадобиться в таком захолустье. По всем имеющимся фактам выходит, что ничего им не нужно, кроме нее самой. А ведь Энни после шести лет, которые провела на материке после побега с острова Парадиз, так надеялась, что все осталось позади, что про нее забыли, что ее оставили наконец в покое.

И что она ещё не раз себе точно проспорит…

Песня тянется в своем обычном ритме, отрепетированная много-много раз и привычно срывающаяся легкой мелодией с языка. Кружится, вьется вокруг посетителей ресторана, ластится и льется, мягко оседая на ушах слушателей. Леонхарт ни разу не срывается на фальшивые тональности, не ошибается в нотах, не теряет ритм, пусть и не сводит глаз с человека, который раскрыл все ее преступления и загнал в угол, вынудив использовать последний козырь для мимолетного спасения. Вокал был единственным, что Энни умела лучше рукопашного боя и убийств. А ведь ее никто этому не учил. Возможно, это было скрытым наследием, доставшимся ей от матери-марлийки или отца-элдийца. Об этом никто не знал, и Леонхарт не позволила бы никому узнать об этом бесполезном умении, если бы ей не пришлось бежать. Бежать с дьявольского острова Парадиз, бежать из чертовой Марли, где ее больше ничего не держало — по правде говоря, во всем мире ее ничего больше не держало. Голубые глаза мальчишки с ненасытной жадностью впиваются в ее силуэт на сцене, не отрываются ни на миг и следят так, будто Энни может исчезнуть прямо перед ним в любой момент. Мальчишка даже не ошибается в этом, и если они позволят себе хотя бы единое подозрительное действие — Энни сбежит, оставляя после себя привычную жизнь, хороших людей и сплошное разрушение. Леонхарт правда надеется, что они не будут действовать так же опрометчиво, как в Стохасе. Иначе ей тоже придется. Энни знает: совсем скоро придет время, и марлийцы найдут ее, чтобы передать силы Женской Особи другому человеку. Леонхарт никаким известным способом не сможет стереть собственноручно оставленные следы, как бы не желала встретить скорую смерть в единственно желанном покое. Ее найдут, где бы она не находилась, не пряталась, где бы не скрывалась. Энни давно готова к их появлению, ждет их каждую минуту своей жизни, чаще всего, конечно, утром и днем, когда голову занять больше и нечем. Но Энни никогда не могла и подумать, что первыми ее найдут разведчики с дьявольского острова. Музыка сменяется, Энни не прекращает петь и раз за разом возвращает настороженный взгляд на дальний столик со старыми знакомыми. Леонхарт не знает, чего они ждут, но предполагает, что говорить с ней они захотят в менее безлюдном месте, а сейчас — сейчас они хотят привлечь ее внимание и дать понять: ее нашли и сбежать снова не дадут. Наивные. У нее оставалось ведь всего полтора года. Перед завершением вечера пианист и певица исполняют новую композицию, что-то про любовь и ложь, с каким-то романтическим контекстом. Энни не особо разбирается в нынешней моде, но слушатели остаются в восторге, потому подрываются с мест и аплодируют оглушающе громко. Леонхарт сдержанно кланяется публике, подхватывает несколько букетов цветов от ярых поклонников, появившихся за эти два года, и уходит за кулисы, после чего направляется сразу в раздевалку. Ее наверняка попытаются перехватить по пути домой. Нападать не станут, предложат просто поговорить, чтобы не создавать ни себе, ни местным жителям опасных ситуаций. Постараются убедить ее если не сражаться за них, то выступить перед марлийцами с речью о целесообразности заключения мира между людьми с материка и отродьями с острова Парадиз. Не станут, как те же марлийцы, предпринимать попыток схватить ее, чтобы передать силы подходящему элдийцу. Захотят все решить мирно с помощью долгих дипломатических переговоров. А у Энни — всего полтора года. Леонхарт переодевается, стирает макияж и распускает волосы, оставляет платье висеть на вешалке в раздевалке и перед уходом направляется в кабинет руководства, чтобы потребовать заплатить ей. Директор любезно соглашается, находясь в эйфории от успеха сегодняшнего вечера, выплачивает ей зарплату, вручает на радостях премию и говорит о том, что завтра ждет от нее такой же отдачи. Энни решает промолчать о том, что они больше ее не увидят. Улица заполняется шумными людьми, в красивой одежде вышедших прогуляться по ночному городу. Поздний вечер действительно выдается теплым и ясным. Солнце едва успевает скрыться за горизонтом, а сумерки мерно ложатся на остывающую мостовую и мощенные темно-серым камнем дороги. Повсюду слышатся детские голоса, наполненные бесхитростной радостью и нескончаемым весельем. Энни с трудом вспоминает. Кажется, сегодня был какой-то народный праздник. Леонхарт сворачивает с широкой дороги и двигается вдоль длинного трехэтажного дома, следуя за толпой разодетых людей к площади. Потеряться среди них и не нарваться на разговор с разведчиками Парадиза кажется хорошей идеей, но девушка чувствует на себе тяжелый взгляд с тех пор, как покинула здание ресторана. Этот тяжелый взгляд не предвещает ничего хорошего, напоминает обо всем содеянном, но угрозы как таковой не обещает. — Энни. — слышит она голос Армина и останавливается прямо посреди улицы, чувствуя затаившуюся на закромах сознания зарождающуюся панику. Дежавю проскальзывает вместе с воспоминаниями о последнем дне в Стохасе, и она снова чувствует себя так, будто еще немного — и попадет в ловушку. Энни достает потертое кольцо и надевает его на указательный палец. Так и не решившись поднять голову, Леонхарт резко разворачивается и направляется в переулок, который почти смогла преодолеть без происшествий. Арка в строении дома тут же проглатывает ее, окутывает темнотой и ведет в темный безлюдный двор. Глухие шаги только и сопровождают ее, Энни устало сморит в пол и наконец замечает дрогнувшие тени от людей, которые зашли в подворотню за ней. Леонхарт поднимает глаза, уже много лет ничего не выражающие, на двух человек перед собой и вздыхает, понимая, что окружена она со всех сторон. — Рада видеть тебя, Энни. — жизнерадостно говорит Ханджи и подходит к ней еще ближе, позволяя рассмотреть себя в полной мере. Взгляд Леонхарт становится напряженным, девушка сжимает ладони в кулаки и проводит большим пальцем по старому кольцу — единственному, что осталось у нее на память о приемном отце и последнем родном человеке на всем свете. — Не могу ответить тем же. — бросает в ответ Энни и непроизвольно дергается в сторону, когда чувствует легких озноб от лязгнувшего за спиной лезвия. Чутье подсказывает ей, но Леонхарт итак прекрасно знает, что Микаса навела лезвия УПМ на нее и это ее тяжелый взгляд Энни ощущала на себе, стараясь слиться с толпой. — Мы не хотим сражаться с тобой. — говорит Армин из-за спины главнокомандующего, но Леонхарт не верит: лезвия, наставленные на ее шею, красноречиво предостерегают от любых действий. А еще Энни прекрасно понимает на интуитивном уровне, что Аккерман хочет взять реванш — только реванш этот получить уже никогда не сможет. — Давай просто поговорим. Энни кивает, позволяет Арлерту и Зое начать этот разговор, ведущий в никуда. Энни не понимает, какую пользу они хотят обрести от получения ее лояльности; Энни никогда не сможет понять, что окружающие видят в ней — полностью разбитой и безразличной ко всему сущему — такого хорошего, раз хотят расположить к себе, раз верят, что она еще способна на содействие и помощь. В Энни ведь больше не осталось ничего, кроме едва теплившегося огонька жизни, силы титана и медленно доводящих до немого исступления и безликого равнодушия воспоминаний. — Я не пойду с вами. — вырывается из Энни прежде, чем она осознает собственные слова. Армин и Ханджи удивленно смотрят на нее, но разочарование в их взглядах не проскальзывает. Пока что. — Так и знала, что разговор с тобой будет бесполезной тратой времени. — вспыльчиво заявляет Микаса, стоящая за спиной с клинками на изготовке, и угрожающе надвигает лезвия ближе к горлу блондинки, прижимает их вплотную и царапает тонкую кожу — даже не вспоминает, что для шифтеров любая рана является первостепенным условием для обращения. Энни не реагирует — эта мелочь заживет через несколько минут, не оставив ни единого следа. — Но Энни… — растерянно произносит Армин и сразу замолкает, так и не придумав, что сказать. Его глаза — некогда полные жажды познать этот мир, а сейчас такие тусклые и уставшие — обращены в немой мольбе к ней, но Леонхарт совсем не проникается его слезливыми просьбами. — Я устала сражаться. — выдыхает Энни и крепко хватает лезвия, наставленные на ее шею, рукой. — Я не хочу больше ни бороться, ни убивать. — она оттягивает их в сторону, убирает подальше от себя клинки и полностью игнорирует тот факт, что вся ее рука оказывается в порезах и крови. — Ни вас, ни марлийцев — никого. — Мы тоже этого не хотим. — восклицает Ханджи, и Энни медленно переводит взгляд голубых глаз на нее, и, кажется, только сейчас Зое считывает в них вселенскую пустоту, а потому продолжает осторожнее. — Мы хотим сделать все возможное, чтобы достичь мира как для себя, так и для остального человечества. — У меня больше нет ничего, ради чего стоило бы продолжать бороться. — говорит Энни и резко отбрасывает выхваченный у Микасы клинок. Ее ладонь, вся изрезанная и жутко кровоточащая, девушку совсем не волнует — заживет. — Почему вы не хотите оставить меня в покое? — Потому что нам нужна твоя помощь. — говорит Ханджи, словно ее довод само собой разумеющееся. У Энни нет сил, чтобы нервно рассмеяться, потому что эти слова звучат как издевка — они ее вообще не слышат? — Ладно. — говорит Энни. — Я подумаю над этим. — обещает она и переводит взгляд на Армина, в глазах которого загорается непонятная ей надежда — беспочвенная, к слову, и абсолютно бессмысленная. — И сообщу о своем решении через два дня. — Прекрасно. — отвечает ей Ханджи снова наигранным жизнерадостным голосом и даже хлопает по плечу, одаривая напряженной улыбкой. Энни дергает плечом, намереваясь стряхнуть чужую руку, но Зое удерживает ладонь на плече девушки и только спустя долгие секунды убирает. — Тогда через два дня мы найдем тебя.

Моя малая, стой…

Энни поворачивается к арке и хмуро наблюдает, как спины разведчиков удаляются от нее и скрываются в поглощающей все на свете темноте ночи. Хочется упасть на землю, такую холодную и сырую, сесть, обнять себя за плечи и просто уснуть, погружаясь в гостеприимный мрак и забывая о действительности. Но она все еще не одна. — Энни. — говорит Армин и оказывает совсем близко, в одном шаге от нее. Его глаза лучатся непонятной радостью и, вернись они сейчас на многие годы назад, светились бы прежней детской наивностью. — Обдумай все хорошенько. Вспомни, сколько жизней мы сможем спасти. — Хорошо. — кивает Энни и в глубине его глаз, на самом дне замечает шевеление каких-то чувств, отдающих в собственной груди медленно расползающимся теплом — теплом, которое она не чувствовала с тех пор, как умер ее отец.

Стой…

К черту! — До встречи. — мягко произносит Армин и улыбается ей так мягко, так ослепительно, а сердце — чертово сердце! — готово выскочить из груди и тянет-тянет-тянет Энни пойти за ним.

Стой…

Армин легко, невесомо касается своими теплыми пальцами ее руки, а жар растекается от места прикосновения верх и сгущается на бледных щеках, отчего Энни снова опускает голову и пытается осознать, что происходит с ее телом. Армин удаляется все дальше, скрывается в ночной мгле, а Энни стоит, стоит, стоит и — срывается с места. К черту!

Стой…

Теперь, когда шестое чувство не бьет тревогу, когда чужие тяжелые взгляды не жгут затылок и спину, Леонхарт уверенно идет вглубь тихих улочек, дворов и кварталов, теряется в темноте плохо освещенных улиц и приглушенных звуков празднования и обнаруживается на длинной широкой дороге, освещенной огнями фонарей. Остается преодолеть всего несколько домов, и она окажется на месте. Остается совсем немного, и вдалеке покажется вокзал.

Стой!

Энни быстро покупает билеты на ближайший поезд и проходит в зал ожидания, только сейчас оглядывает себя и замечает едкие капли крови, оставшиеся на светлых джинсах. Время тянется медленно в ожидании того, что ее могут выловить в любой момент, но вот с перрона слышится громкий свисток, и Леонхарт спешит в нужном направлении. Энни заходит в поезд и проходит к своему месту, садится у окна и наконец-то спокойно выдыхает. У нее остается всего полтора года, которые Энни собирается всецело посветить тихой жизни, и никакая война не сможет отобрать ее последние минуты.

Всё, что пугает тебя, останется там, позади.