«Лифт вникуда»

Женя стояла на перроне, поглядывая на электронное табло с цифрами в ожидании, когда поезд прибудет на нужную ей платформу. Расхаживая туда-сюда по каменной плитке вдоль длинной желтой линии, она мяла в пальцах дымящуюся сигарету и то и дело откидывала липнущие к губам темные нечесаные пряди, которые гуляющий порывами ветер так и норовил бросить ей в лицо. Когда, наконец, трехголовые громкоговорители разразились надоедливой мелодией и пролаяли сквозь помехи что-то о прибытии поезда, она остановилась и не глядя соизволила затянуться остатками табака. Оранжевый уголек, не удержавшись, соскочил прямо на ее любимое темно-бордовое пальто, и девушка, опомнившись, принялась энергично отряхивать ткань. К тому времени, как она убедилась, что не успела прожечь в вещи дыру, пассажирский состав остановился напротив нее, тяжело ухнув, и высунувшиеся наружу проводники начали спускать на перрон входные подножки. Люди вокруг загудели беспокойным пчелиным роем, нагруженные чемоданами и дорожными сумками, и спешно заковыляли к ним. Женя растерянно заозиралась, пытаясь понять в какую сторону ей нужно идти. Бросив окурок под колеса поезду, она ринулась вдоль него наугад сквозь толпу, вглядываясь поверх голов в таблички с номерами вагонов. На душе у нее противно скреблись кошки. К горлу подкатывало раздражение, готовое вот-вот вылиться сварливым переругиванием с медлительными пассажирами, не дающими пройти. Накануне она получила на телефон от младшей сестры сообщение расплывчатого содержания: «привет. буду ** числа в 13:35. поезд 0*5Л вагон 8. встреть меня. только никому не звони». И больше ничего. С тех пор, как Женя уехала в другой город на учебу, они почти не общались. Созванивалась с дедушкой она от силы пару раз в месяц, а по праздникам получала с его номера краткие поздравления через SMS, которые наверняка под его диктовку вытыкивала на кнопках Саша. После получения загадочного сообщения от нее Женя отыскала у себя в контактах и ее номер, и номер деда, и даже номер соседки с этажа выше, что, она знала, присматривает за ними обоими, но так и не стала никому звонить. Впрочем, звонить Агриппине Николаевне соблазн никогда и не был высок: еще до отъезда та взяла обыкновение величать старшую дочь Жуковых «малолетней шалавой». Найти восьмой вагон Жене все никак не удавалось. Вынырнув из толчеи, она встала посреди платформы и закусила крашеный черным лаком ноготь на большом пальце. Распугивая прохожих недобрым взглядом, она потопталась на месте, проверила часовой циферблат на экране телефона и в конце концов заметила плетущуюся против ветра ей навстречу, словно сквозь косяк спугнутых рыб, блеклую фигурку сестры, тяжело влекущую за собой чемодан. Женя оцепенела. Колесики чемодана, считая швы между плитками, процокали еще немного, и замерли. Бледное и непроницаемое, словно выдолбленное из куска льда, лицо девочки показалось Жене подернутым налетом нездорового румянца. — Ты что, — изо рта девушки вырвалось облачко морозного пара. — Дедушку бросила? — Женечка, — глаза сестры тотчас налились слезами. — Деда Гена умер. В груди Жени на миг нехорошо защемило. Саша кинулась к ней, отпустив чемодан, — тот подкосился, накренился в сторону и звучно рухнул. Тотчас оказавшаяся в ее объятиях, она показалась на ощупь исхудавшей и хрупкой, как стекло, почти прозрачной, и громко зарыдала, привлекая внимание прохожих. Черная водолазка на Жене быстро покрылась мокрыми пятнами. — Как.. Умер? — беспомощно пролепетала девушка и схватила сестру за плечи, склонилась к ней. — Саня! Как умер?!.. Но задушенная слезами девочка не смогла ничего ответить. Выпрямившись, растерянная Женя столкнулась глазами с незнакомым рыжим мальчишкой в полосатом свитере, подкатившем к ней Санин чемодан. Женя торопливо кивнула в знак благодарности, освободила одну руку и уцепилась за ручку. Поодаль она приметила, как обставленная баулами в клетку, пыхтит над содержимым своей облезлой кожаной сумки рыжеватая пожилая женщина, напоминающая собой грушу. Мальчик, не проронив ни слова, закинул в карман Жениного пальто отломанное колесико и убежал назад к своей, по всей видимости, бабушке покуда та не хватилась его. Девушка поглядела ему вслед, прижала к себе притихшую сестру и направилась с ней в сторону выхода с платформы. С затянувшегося серым неба медленно, по мелкой снежинке, повалил снег. Некогда живой и даже симпатичный старичок в гробу лежал, помнила Саша, как небольшая припудренная кукла, упакованная в несколько слоев глупых желтоватых кружев. Саша помнила его совсем другим. Низенький ростом, коренастый, немного сгорбленный, с седыми висками, выглядывающими из-под кожаной фуражки, маленькими старчески мутными глазками под обвисшими веками и на удивление ровным носом, Геннадий Витальевич при жизни был похож на добрую премудрую черепаху из-за мягких черт лица и дряблой кожи, болтающейся на горле. И носил вовсе не столь помпезный костюм, а всего-то серые брючки, тулупчик на густом меху и больших коричневых пуговицах, пыльные туфли с тупыми носами и стрелковые перчатки. Теперь же в серовато-синем пиджаке он выглядел неестественно и неуместно, как обряженный жених, готовящийся вести невесту под венец. Девочка смотрела на него сверху вниз и не чувствовала ничего. Внутри нее было пусто, как в вакууме, словно все ее внутренности заменила всепоглощающая черная дыра. Провожать деда Гену в последний путь особо было некому, потому Агриппина Николаевна, страстно желая устроить все как можно более прилично, уведомила всех жильцов подъезда о кончине соседа, и в день, когда пришло время вывозить тело, вокруг гроба набралась-таки небольшая толпа скорбящих. Любопытные дети, прячась за занавесками, таращились из окон, под ногами было сыро от недавно прошедшего дождя, то и дело под ноги попадались раздавленные прохожими земляные черви, а в воздухе густо пахло прелой листвой и какой-то гнилью с мусоропровода. Разок Саня едва было не наступила на червя, потерянно извивавшегося на асфальте среди трупов своих товарищей, но вовремя заметила его, подняла и пересадила в ближайшую клумбу. Дорога к кладбищу была долгой и безрадостной. Саню отправили на переднее сиденье, а Агриппина Николаевна уместилась в отсеке с гробом вместе с работниками ритуального агентства. Движение по городу несмотря на небольшие пробки выдалось относительно спокойным, но затем катафалк, спотыкаясь на ухабах, пополз вдоль всего кладбища к месту на отшибе, которое соседке едва удалось выкупить, и девочку невольно затошнило. По окончанию движения она выбралась наружу в надежде вдохнуть свежего воздуха, но вместо этого ноздри ей забил табачный смрад, повеявший со стороны готовящихся к выгрузке гроба носильщиков. Агриппина Николаевна, грузно выкатившись из отсека через задние двери, подманила к себе девочку и, боясь оступиться на неровной почве, цапанула ее под локоть, и поковыляла куда-то прочь от машины. — Не проголодалась еще? — осведомилась женщина. — Ничего-ничего, Сашенька, надо потерпеть, поминки-бишь на четверть пятого назначены.. Точно не голодная? Ты ж не ешь ничего в последние дни небось! Ела хоть что-то сегодня? Ела? Что ела? Ну, хорошо. А яблочко будешь? Ну? Будешь? Сейчас достану. Не дожидаясь ответа, Агриппина Николаевна полезла в перекинутую через свободную руку сумку и зашуршала пакетом, из которого проворно вынула облепленное мокрыми крошками (должно быть, от переломавшихся на дне под весом наваленных сверху вещиц пресных крекеров, которые почему-то ужасно любят старики) круглое зеленое яблоко с тонкой, как прутик, плодоножкой. Быстро распознав в предложенном плоде тот самый сорт, который на укус непременно окажется деревянным, а на вкус — невыносимо кислым, Саша в очередной раз вежливо помотала головой. Женщина повертела яблоко в морщинистых руках, предложила его еще пару раз и, наконец-то, спрятала обратно в сумку. Раньше Саня была только на похоронах родителей. Те утопли во время отдыха где-то на островах за границей, а на родину вернулись в контейнерах для праха, когда младшей Жуковой было восемь. Она до сих пор не знала в какой стране это произошло. В детстве ей пытались объяснить, что мама и папа больше не вернутся, на что маленькая Саша ответила громким детским ревом, хотя, как она помнила, она не знала даже почему именно начала плакать. Сам колумбарий же, перед которым в день похорон столпились друзья, коллеги и еще какие-то неизвестные знакомые ее родителей, заинтересовал ее, не вызвав ни капли грусти. Лупая глазенками, она глядела на черно-белые фотографии мамы и папы в окружении ярких искусственных цветов, которые отчего-то ужасно ей понравились. Она даже попыталась выпросить себе цветок, но ей не позволили взять понравившийся и увели подальше. Стискивая пальцы пятнадцатилетней Жени, Саша пыталась за ней поспеть, топала босоножками по каменными плиткам и нет-нет да оборачивалась на торчащие из черных ячеек с гравировками яркие разноцветные бутоны. Деда Гена тогда был с ними. В то время Саня не задумывалась о том, как тяжело может быть пожилому человеку хоронить сына и невестку, и напугалась его рыданий так, словно ее любимого дедушку подменил страшный, воющий нечеловеческим голосом оборотень. Сидя в машине, нарочито строго, почти сердито, Женя пыталась науськать сестренку не приставать к дедушке ближайшее время, но едва тот вернулся, Саша полезла к нему на колени прямо через подлокотник между передними сиденьями. Геннадий Витальевич не прогнал ее и даже улыбнулся, поблескивая еще мокрыми глазами, после чего девочка, убедившись, что ее родной дедушка на месте, успокоилась. Женя осталась недовольна ее непослушанием, но ничего не сказала, надулась и всю обратную дорогу просидела в наушниках, глядя в окно на проносящиеся мимо деревья и кусты. В сравнении с тихими и степенными похоронами родителей погребальная церемония, выпавшая на долю дедушки, показалась ей странным и неуместным зрелищем, особенно в такую промозглую погоду. Долго стоять на одном месте было невозможно. Казалось, сама могильная земля вытягивала из тела девочки последнее тепло прямо сквозь подошвы сапог, и тем не менее мероприятие требовало от каждого его участника выдержки. Участников, впрочем, было немного, еще меньше чем толпилось у подъезда. В последний путь Геннадия Витальевича, до неузнаваемости уменьшившегося в гробу, в итоге провожали всего-то младшая его внучка, пожилая соседка да трое коллег по работе: двое мужчин преклонного возраста и такая же немолодая женщина. Саша их знала. И, конечно, заметила, как озабоченно они поглядывали на нее, когда по очереди подходили к могиле, чтобы бросить каждый свою горсть земли на крышку гроба. Геннадий Витальевич часто брал маленькую Саню с собой в трамвай, когда был на смене. Просыпался он всегда рано, иной раз даже по выходным, и старался не будить девочек раньше положенного. Чайник он всегда оставлял на плите перед тем, как уйти на работу, и когда Саша утром прислоняла к нему ладонь и обнаруживала его еще слегка-слегка теплым, то знала: деда Гена на смене, а не вышел прогуляться или в магазин. Старичком он был довольно бодреньким. Правда, летом даже в невыносимую жару всегда ходил в куртке, а с малейшим наступлением холодов переодевался в свой любимый тулуп. Когда родители надолго уезжали, Женя готовила ему поесть и подворовывала сигареты прямо из пачки, а Саша, прихватив контейнеры с обедом в тоненьком полиэтиленовом пакетике, зеленом или желтом, бежала до единственной остановки поблизости, чтобы не прозевать дедушкин трамвай. Около худого ржавого козырька на четырех железных столбах, кое-как спасающего во время дождя, деда Гена подбирал ее и вез по круговой. Саша тогда усаживалась на железную полку с точно для нее постеленным маленьким ковриком, и, шатаясь вместе со всем вагоном и наслаждаясь восседанием на возвышенности относительно земли, глядела вперед, на заросшие травой рельсы, проплывающий мимо город, снующих по своим делам людей, и жмурилась, когда солнечные лучи исподтишка достигали-таки ее лица и золотили кожу. Проезжающим мимо в противоположную сторону знакомым машинистам Геннадий Витальевич имел привычку непременно махать рукой сквозь лобовое стекло и заставлять трамвай радостно звенеть в качестве приветствия. Оттого-то Саша их и запомнила. Движение продолжалось. Механизмы вагона душераздирающе скрежетали под ногами, люди входили и выходили, позвякивая мелочью да посвечивая маленькими белыми билетиками, зажатыми в пальцах, дедушка переключал какие-то рычажки, нажимал кнопки на панели управления, и Саша была счастлива. Дедушку она очень любила. В трамвайном парке девочка дожидалась, когда Геннадий Витальевич неторопливо сжует принесенную ею стряпню алюминиевой вилкой и отвезет ее обратно на остановку. После, размахивая полупустым пакетом, она шла домой налегке, с удовольствием подставляя лицо теплому ветру и слушая, как тот с приятным шелестом путается в сочной июльской листве. Помимо прочего деда Гена был завидным рассказчиком. Выдумывать всяческие небылицы лишь бы завлечь внучку он был мастак. Больше всего, правда, он рассказывал про войну, но делал это так, что Саша не могла оторваться и слушала всегда внимательно и серьезно, сидя подле него на подлокотнике кресла. Больше всего нравились ей рассказы про «Дорогу жизни». В полной мере представить себе весь ужас блокады Ленинграда, как его продолжал по-старому величать дедушка, девочка не могла, но возникающие в воображении картины перекинутого через скованное льдом озеро настоящего моста, по которому, грохоча, длинной вереницей движутся уазики и полуторки советского образца, нагруженные продовольствием, завораживали ее. Конечно, никакого моста на самом деле не было, но мемориал в виде разорванного кольца, что деда Гена показывал на старых фотокарточках, очень ей понравился, и представить себе «Дорогу жизни» иначе она больше никак не могла. Еще Саша помнила, как он играл с ней в «гармошку»: усаживал ее маленькую к себе на колени, укладывал свои казавшиеся огромными морщинистые ладони ей на ребра и принимался пересчитывать их пальцами, делая вид, будто нажимает кнопки инструмента, и напевая нарочито скрипучим смешным голосом какую-то веселую песенку. Девочка тут же принималась так и сяк выкручиваться из его хватки, визжать и хохотать от щекотки, соскакивала на пол, уносилась прочь, сверкая пятками, и требовала, чтобы дедушка непременно догонял. Бегать он, конечно, не мог и не собирался, но все-таки поднимался с места и принимался угрожающе топотать ногами по ковру, делая вид, словно вот-вот ее догонит. Тогда Саша пуще прежнего разражалась смехом и удирала от него по всей квартире со всех своих детских силенок. Когда брошенная Саней горсть земли ударилась об гроб, ей сделалось особенно дурно. Разве мог деда Гена вот так взять и умереть? Ведь ей всегда казалось, что он вечен, как радостный звон трамвая, как еще теплый чайник цвета зеленого гранита на плите, как ласковый июльский ветер, ерошащий кроны деревьев. Ни слезинки не выкатилось из ее усталых иссушенных глаз ни когда ей впервые сообщили о кончине Геннадия Витальевича Жукова, ни когда гроб на длинных полотнищах опускали в могильную яму, ни во время поминок, на которых несмотря на подступающую от голода тошноту отобедала она весьма скудно. — …а эта паршивка, представляете? — донеслось до нее как-то с другого конца стола. — Как съехала, бросила тут старика с малолетней девчонкой на шее, одних, и ни ответа, ни привета от нее. Не вспоминает даже! Не чешется! Уж сколько мне Генка жаловался! Представляете? Старшая девка-то у Жуковых всегда была.. Тьфу, оторви да выбрось! Принявшись с особым усердием катать по тарелке тупой вилкой консервированный горошек, Саша прислушалась. Черно-белый портрет дедушки во главе стола с черной лентой на углу рамы блекло улыбался ей золотыми коронками. — Говорила я ему: эта тебе и стакана воды не подаст! — продолжала распинаться Агриппина Николаевна, обрадованная наличием молчаливых слушателей, слишком подавленных, чтобы ее перебить. — Забудь ты о ней! Все! Сбежала ваша Женька. Всегда она о себе только думала. Как вырядится — смотреть противно! Хоть бы родных не срамила, а все ей одно: колготки как у проститутки напялит, глаза углем вымажет — и ходит, цаца! На нее и учителя жаловались, все как с гуся вода.. Ты куда это, Сашенька? — В туалет, — глухо обронила девочка и кое-как выбралась из-за стола. — Ну иди, иди, — заботливо покивала женщина, промокнула аляпистым платком выступивший на лице пот и вернулась к своей тираде. Не желая ее слышать, Саня поскорее прошла к двери туалета и заперлась в кабинке. Наглая ложь соседки ее раздосадовала: дедушка хоть и грустил порой и скучал по Жене, но никак не жаловался. Отыскав в списке контактов на телефоне номер старшей сестры, девочка закусила губу и задумалась. В ее голове уже начинал зреть план. Кроме дедушки Саша больше всех с детства любила Женю, но об ее тайной жизни вне дома ей было известно не слишком много. Та с настояния матери часто бывала для маленькой сестренки нянькой, и порой, когда мама все же успевала подловить ее прежде чем она предусмотрительно сбежит на улицу, ужасно раздражаясь, но все-таки брала Саню с собой на прогулки. Перед друзьями Женя всеми силами пыталась поскорее отвязаться от сестры: оставляла ее на детской площадке с наказом никуда с нее не уходить и куда-то убегала, возвращаясь лишь через час или два. Один раз она сильно задержалась, и со скуки Саша возвела из песка целую крепость, которую щедро украсила одуванчиками и камешками. Мама сестер, таща домой пакеты с магазина, проходила мимо этой самой площадки и приметила свою младшую, одиноко копающуюся в песочнице с малышней. Когда женщина подошла ближе, девочка как раз рыла ров, что планировала заполнить водой, которую натаскала в детских ведерках: конечно, сестра наказала ей и шагу не ступать с площадки, но пару осторожных вылазок к торчащему из стены у ближайшего подъезда крану она все-таки сделала. Завидев маму, перепачканная песком Саша обрадовалась и презентовала ей свое творение. Женщина послушала ее, сдержанно покивала и забрала домой. А вечером Женя получила большой нагоняй. После этого ей, к собственному неудовольствию, приходилось брать Сашу с собой без соблазна где-нибудь ее оставить. К местной компании Женя примкнула, когда родителям стало не до нее после рождения второго ребенка. Лица мамы и папы в памяти Саши после похорон неизбежно смазались с течением времени. Особой привязанности она к ним и не испытывала. Женя же, сколько себя помнила, металась между ними словно футбольный мячик: там, где она не могла снискать понимания матери, шла к отцу, а там, где возрастал риск отказа от отца, шла к матери. Когда же она, наконец, поняла, что на самом деле ее не стремятся понять ни та, ни другой, то замкнулась в себе. Вооружившись дежурным ответом «нормально» на любой вопрос, она некоторое время еще питала надежду на то, что родителей насторожит такая перемена. Но те, казалось, напротив, даже обрадовались, что со старшей дочкой им стало еще легче чем прежде, и не возразили ни единым словом. Подростки с разных домов, но с «одного района», как они выражались сами, на протяжении нескольких лет, сменяясь поколение за поколением, собирались почти каждый день в составе около десяти-двенадцати человек и предавались всевозможным импровизированным развлечениям, гуляя повсюду, куда только ноги не устанут идти. Опасаясь насмешек над собой, первое время после вынужденного внедрения своей младшей сестры в ее первый социум Женя кусалась со всеми, кому взбредало в голову назвать ее «мамашей с прицепом» прямо или намеком. Но спустя некоторое время к Сане все привыкли. Девочка была тихой, неконфликтной, находилась под защитой старшей сестры, прицепиться к ней, в целом, было не из-за чего и, что самое главное, она не рассказывала маме ничего лишнего. Так что компания брала ее с собой и просто так слоняться без дела от двора к двору, и играть во всякие подвижные игры, и кататься на тарзанке в лесу, и иногда даже тайно курить за гаражами. Продолжалось так от силы пару лет. В старших классах Женя бросила гулять с компанией, обзавелась двумя-тремя близкими подругами и стала еще более колючей и отстраненной. Начала зачесывать волосы и укладывать их специфически пахнущим лаком, в школу надевала черную юбку в складку и белую рубашку навыпуск с черным мужским галстуком, научилась красить губы помадой какого-то дымчатого оттенка и даже проколола себе хрящ в школьном туалете швейной иглой. Пахло от нее всегда чем-то насыщенным и глубоким с ноткой сливы, над кроватью она вешала плакаты с музыкальными коллективами, вырванные из журналов, постоянно ходила в наушниках и часто ссорилась с родителями. А потом выпустилась из школы и уехала поступать в другой город. На следующий же день после поминок дедушки Саша начала собирать вещи. Она не плакала. Скверные чувства, требующие выплеска, запрятались в ее костях, а губы сложились двумя безликими складками у подбородка. В школу девочка продолжала ходить, делая вид, будто ничего не произошло, только ради спокойствия за нее Агриппины Николаевны. Тем не менее, изгнав усталость и скорбь куда-то вглубь тела, Саня словно каждый день своей жизни стала готова сбежать из дома, где все напоминало ей о прежней жизни, резало по навалившемуся одиночеству. Ей хотелось быть где угодно, но не здесь, в стенах, где у нее постоянно болит голова и мутится рассудок. Ей хотелось быть в чужой квартире, где раздающиеся в темноте голоса незнакомцев тихо беседовали бы о звездах и смысле жизни. Чтобы рычащие щелчки зажигалки вспышками освещали незнакомые, но кажущиеся столь родными лица, грели пальцы огнем. Чтобы на чужом балконе в пепельнице тлел окурок незнакомой марки сигарет, пока за окном шелестят кронами совершенно чужие деревья и занимается прохладный и новый, не знакомый прежде рассвет. Сане хотелось быть гостем, находясь далеко-далеко от мест своего детства. Так, вскоре в ее комнате стало пусто: чемодан же, напротив, распух от напиханных в него вещей, как сытый бегемот. Тайком сбегав на вокзал, Саша взяла билет на поезд на часть припрятанных в резной деревянной шкатулке-тайнике, заполненной кроме мятых банкнот булавками, бусинами, пуговицами и давно обесценившимися монетами советского образца, дедушкиных сбережений, о которых она решила никому не рассказывать. А после с унылым, мучительным нетерпением считала дни, — как скомканные листы бумаги в мусорную корзину закидывала. Наконец, за пару дней до отъезда девочка отправила сестре заветное сообщение. Тщательно убравшись в квартире за несколько часов до прибытия поезда, она написала Агриппине Николаевне короткую записку, куском малярного скотча приклеила ее, сложенную в четыре раза, ко входной двери соседки и исчезла, отключив телефон. В квартире Жени было темно и еще пахло утренним растворимым кофе. Сестры вкатили чемодан в прихожую, заперли дверь на щеколду и разулись. Женя приказала Саше оставаться в комнате, ушла на кухню, и девочка опустилась на разложенный диван, застеленный покрывалом с изображением тигров, крадущихся по скалам. Выведены они были, как на корейских гравюрах, а ткань по краю оказалась оторочена узелками со спутанными метелочками. Саша погладила пучеглазую морду тигра, и на ощупь покрывало показалось ей приятным. Вернулась Женя очень скоро. Девушка вошла, держа в руках небольшую плетеную корзинку, наполненную лекарствами и служащую, судя по всему, аптечкой. — Голова болит? — спросила она, перебирая серебристые пластины. — Что-нибудь еще болит? — Нет, — слабо отозвалась Саша. — Только спать очень хочется. — Ты в поезде не спала? — Не могла уснуть. Женя поставила корзинку на первую попавшуюся поверхность, подвинула табурет, вскочила на него и полезла в верхние шкафы темного лакированного шкафа-стенки, что приглянулся Саше несмотря на свою тяжеловесность и скрипучие петли. Подобный ему был и в квартире дедушки, и в нем всегда можно было найти множество интересных старых вещиц: девочка любила время от времени со скуки проводить тщательные «раскопки» в его беспорядочно наваленных внутренностях. — Спать будешь здесь, больше негде, — известила Женя и спустилась на пол, держа в охапке свернутое одеяло. — Ну-ка встань. Саша встала, и сестра принялась готовить диван ко сну: получше заткнула покрывало в щели и расстелила хрустящую от чистоты простыню с цветочками. Саша предложила было ей помочь, но Женя резко отказалась, видя, что младшая едва стоит на ногах. — Во что переодеться у тебя есть? — спросила она, догадавшись, наконец, снять с себя верхнюю одежду. Саша кивнула и полезла в чемодан. — В ванну сходи и ложись, — наказала Женя, сворачивая в руках пальто.— А я Агриппине Николаевне позвоню. Давно дедушку хоронили? — Шестнадцатого, — равнодушно отозвалась Саша, копаясь в вещах. — Октября? — Да. — Так это же давно было. Почему она мне не позвонила? — Она тебя не любит. Женя умолкла. Саша собрала в стопку нужные вещи, встала с пола и подняла глаза на сестру. — Полотенце мое возьми. Сиреневое, большое, там висит, — разрешила та, и девочка покинула комнату. Усевшись в ванне, Саша обняла себя за колени и стала ждать, когда наберется вода. Поначалу было ее кожа покрылась пупырышками, но со временем комната нагрелась, и даже запотело зеркало над раковиной. Постепенное погружение в горячую воду всем телом расслабило и успокоило ее, и девочка вытянула ноги, всколыхнув прозрачную и лишь слегка-слегка зеленоватую воду. Занавеска над ванной у Жени была синяя, с дельфинами, и Саша растянула ее, прячась в тени от показавшегося ей излишне ярким света единственной лампы под потолком. От соприкосновения с водой цвета на занавеске стали насыщеннее и глубже. Со скуки Саша принялась черпать понемногу воду и брызгать ею на ткань, "раскрашивая" дельфинов и представляя, как те оживают, радостно стрекоча. Когда воды набралось достаточно, девочка перекрыла кран, и во всей квартире наступила благоговейная тишина. Откинувшись на край ванны, Саша прикрыла глаза, ушла под воду по подбородок и принялась распределять пряди своих волос по водной глади, стараясь, чтобы те расплылись, завихряясь, подобно русалочьим. Где-то на кухне Женя дозвонилась до Агриппины Николаевны и, судя по звуку шагов, принялась расхаживать туда-сюда от негодования. Саша прислушалась, особо не вникая в смысл слов и лишь по интонации голоса сестры угадывая, что она весьма недовольна и пытается о чем-то договориться. Горячая вода разморила ее, и на несколько минут она даже задремала прямо в ванне, убаюканная звуком голоса Жени: с ней она, наконец, почувствовала себя в безопасности. Разбудил ее стук в дверь. – Саня, ты там не спишь? – Не сплю. – Смотри, не спи. Ты долго еще? – Скоро вылезу. – Я Агриппине Николаевне позвонила. – Угу. – Ты зачем телефон выключила? Она чуть с ума не сошла. Саша умолкла и затаилась, не зная что ответить. – Ладно, я потом все тебе расскажу, – донеслось из-за двери. – Давай, вылезай уже. – Я скоро. Женя ушла в комнату, а девочка осталась сидеть по горло в воде и думать. Ей невольно вспомнился поезд: раньше она никогда не была в поездах. Судя по фотографиям, которые родители привозили из путешествий, с высоты летящего самолета ночные города похожи на огромные кружевные скатерти из золотых нитей. Из окна поезда же они являлись далекими призрачными огнями. Но больше всего Саше понравилось, завернувшись в простыню в одной футболке и подоткнув под голову свернутое клубком худи, глядеть на медленно плывущие по черному небу звезды. В городе ей никогда ранее не приходилось видеть их в таком изобилии. К несчастью, стук колес по рельсам и легкая качка ничуть не убаюкали ее, и две ночи она провела почти без сна, лишь временами от усталости проваливаясь в болезненную дрему. В три часа ночи, почти четыре, она разок вышла подышать свежим воздухом на одной из остановок: от невыносимой духоты у нее уже начинала раскалываться голова. Припрятанная в рюкзаке дедушкина «Ява» хотя и помялась за время переезда, но единственная болтавшаяся в пачке сигарета все-таки выжила. Сама Саша не курила, хотя и умела, но неоднократно ловила за этим занятием Женю. Задумчивая и грустная, она медленно затягивалась, выдыхала дым через ноздри, будто дракон, и, казалось, словно ей от этого почему-то становится легче. В компании курение было распространено и представляло собой какой-то особый ритуал в духе передачи друг другу по кругу индейцами трубки мира. Саша не была толком знакома с курильщицкой этикой, но замечала и даже почти чувствовала нутром ее наличие. Выбравшись наружу, она с облегчением ощутила, как ее окатило прохладным ветром, оглядела железную дорогу, молчаливо вставшие с двух сторон поезда, проводила глазами вдаль длинный грохочущий состав и зачиркала дохляцкой зажигалкой. На узком перроне кроме нее стояло еще два человека: красивая девушка в белой меховой куртке с заплаканными глазами и потекшим макияжем и мужчина с сильными плечами и закованной в гипс рукой, подвешенной на поддерживающем бандаже. Сигарета оказалась отвратительной, а на ветру Саша быстро продрогла, так что ее единственным развлечением осталось украдкой наблюдать за такими же полуночниками, как она сама. Их троица, ей показалось, словно бы вышла из какой-то пресловутой телевизионной драмы. Девушка затягивалась стойко и изящно, будто час назад по сценарию рассталась с каким-то придурком, застав того за изменой во время телефонного звонка, и показалась Саше слишком кинематографичной для роли в такой пустышке, какую она, правда, сама же ей и выдумала. Мужчина затягивался небрежно, как и подобает персонажу вроде него, и думал, должно быть, (опять же, по сценарию) о нежной улыбке своей жены и непоседливых детях, которых он оставил позади после того, как влип в какую-то опасную передрягу, ведь «так будет лучше для них». Саша тем временем прикладывала фильтр к губам слишком аккуратно, излишне осторожно, затягиваясь скромными, но жадными урывками, как подросток, курящий втайне от родителей и просящий незнакомцев взглядом его не выдавать, каким она, впрочем, и является, хотя на деле никаких родителей у нее и в помине давно нет. Нафантазировавшись вдоволь, девочка затушила вконец развалившуюся и истлевшую сигарету об перрон у себя под ногами и метнула окурок куда-то под колеса спящему поезду, последовав примеру взрослых. Последний раз покосившись на застывшие высоко в небе холодные звезды, троица друг за другом забралась обратно в вагон и никогда больше не встречалась между собой. Вылезая из ванны с сиреневым полотенцем сестры на плечах, Саша невольно подумала о том, как удивительно, хоть и всего лишь на несколько мгновений, способны роднить совершенно чужих друг другу людей бессонница, горе и пагубная привычка. В комнате Саша тут же замерзла и юркнула под одеяло на подготовленную сестрой постель. Прохладное, гладкое, пахнущее чистотой постельное белье и сознание своего нахождения рядом с Женей обласкали ее со всех сторон. Тело тут же отяжелело, и девочку прибило к месту: она не стала даже пытаться устроиться поудобнее, только подтянула к себе ноги, опустила мокрую голову на подушку и затихла, словно мертвая. Засыпая, она еще чувствовала, как в ее голове, подобно стеклянным шарикам на ладони, перекатываются мысли. Больше всего запомнилась ей та, где она вдруг осознала, что у нее есть жизнь. Есть прошлое, от которого можно бежать, воспоминания, о которых можно грустить, и живущий в них ее собственный мрачный рай, где бывали и слезы, и разбитые коленки, и даже смерть, но было и настоящее счастье. И жизнь ее – не где-то там, впереди, в далеком, окутанном розовым туманом будущем, а прямо здесь и сейчас. И люди вокруг нее, каждый случайный прохожий, тоже имеют семью, друзей, знакомых, прошлое и настоящее. Каждый из них важен для кого-то, все они кому-то так или иначе нужны. Так, человечество пронизано сетью бесчисленных связей, и эта мысль невольно утешила девочку. Ей было пятнадцать, она находилась в съемной квартире беззаветно любимой старшей сестры, и прошлое пока еще не душило ее ошейником из колючей проволоки, а напоминало собой скорее амулет или крестик, что впору прятать за пазуху, целовать в минуты растерянности и спрашивать его куда дальше идти. Вполне удовлетворенная тем, что она откуда-то пришла и куда-то идет, Саша, наконец, согрелась и мягко провалилась в сон. Ей снились странные сны. Одним из них был тот, где Саша очутилась на крыше панельного дома в компании незнакомых детей. Ветер трепал на ней одежду и волосы, а впереди расстилался прекрасный пейзаж – лесные массивы, луга и поля. Обернувшись, она увидела, как панельки, словно вагоны, сцепились друг с другом в колонну, и массивный диковинный поезд из них поплыл по земле. Ощущение свободы и радости переполнило ее сердце, и незнакомые дети показались такими родными. Словно верхом на огромном драконе, вместе с ними Саша легко преодолевала километры и наслаждалась солнцем, безоблачным небом и дышащей ветром зеленью. По пробуждению же она обнаружила, что уже два дня лежит ничком, за окном клубится холодный туман, и Женя будит ее, чтобы заставить впихнуть в свой желудок хоть немного омлета с черным хлебом и жареной колбасой и стакан сладкого чая, после чего уходит куда-то, должно быть, на работу, и позволяет вернуться в приятное забытье. На третий день Саша проснулась сама и даже сумела встать. Женя была дома, и девочка застала ее в ванной крутящейся перед зеркалом с ножницами. Та заслышала ее шаги и заметила позади себя в отражении, потому даже не вздрогнула. Отмеряя пальцами длину, она прядь за прядью отрезала себе волосы и деловито рассматривала себя в зеркале, встряхивая головой и следя за тем, чтобы стрижка получилась равномерной. Волосы у нее были длинные, до поясницы, но расставалась она с ними без тени сожаления, словно давно этого ждала, а теперь – появился повод. Саша приблизилась к сестре, подперла плечом дверной косяк и некоторое время молча наблюдала. – А меня подстрижешь? – подала она наконец слабый голосок. – А тебя зачем? – Женя так удивилась, что даже обернулась на нее. – Я тоже хочу, – коротко пояснила Саша. – Я еще покраситься хотела, в черный, – девушка отвернулась обратно к зеркалу и отрезала последнюю длинную прядь. – И меня покрась. – Тоже в черный? – Ну, да. А сколько времени? – Три часа. – Ты дома сегодня? – Да, у меня выходной. Подравняв новую стрижку, Женя уступила место перед зеркалом сестре, и на пол снова полетели волосы – так похожие на ее собственные. Саше они еще на похоронах дедушки показались тяжелыми и душными, но когда Женя закончила хлопотать над ней, девочка ощутила на голове небывалую легкость. Покрутив головой, она приблизила лицо к зеркалу и оценила, как то поменялось с новым расположением волос, и как еще сонные ее глаза блеснули полированными камешками светло-серого агата. С довольным зевком Саша села на край ванны, пропуская сестру к зеркалу. Та еще немного покрутилась перед ним, соображая себе челку, придирчиво оглядела получившееся слегка небрежное каре и достала из-под брюха ванны пару совсем новеньких коробок краски. Покрасив друг друга по очереди, сестры разместились на кухне за чаем. Саша заняла стол, а Женя встала у окна с зажженной сигаретой. Павшие жертвой мимолетной идеи символически отделить одинокое прошлое от сносного совместного настоящего, они сделались похожи, как две капли воды. – Когда мне было четырнадцать, наша мама узнала, что я курю, – вдруг произнесла девушка, наблюдая, как младшая сестра вытягивает губы, чтобы как можно более осторожно пригубить из кружки кипяток. – Тебе наверное попало? – смущенно отозвалась Саша. – Да, – Женя постучала черным ногтем по сигарете над пепельницей из старой жестяной банки. – Но обиднее было за сигареты. Мама сломала их все поштучно и выбросила. Без макияжа, в мятой белой футболке и со смешно заколотыми волосами, будто бы вымазанными в мазуте, сестра показалась Саше совсем домашней, близкой и родной. Перестав воевать с чаем, она отодвинула от себя кружку и подняла глаза, ожидая продолжения. Женя поймала на себе ее внимательный взгляд и на минуту смолкла, вдумчиво затягиваясь: в сестре она на пару мгновений углядела маленькую себя. – Я собрала потом весь табак и сделала себе самокрутки, – наконец продолжила она. Снова повисло молчание. Саше показалось, будто Женя ожидает от нее, что она тотчас же все поймет, но девочка не понимала. – Я это к тому, – все-таки соизволила пояснить девушка. – Что если ты моя сестра, то из любой жопы выберешься. Так что не вешай нос. – Есть какая-то вероятность, что я приемная? – помолчав, осторожно поинтересовалась Саша. – Саня, нет, – Женя закатила глаза и затушила сигарету. Девочка подвинула кружку обратно к себе и снова попыталась отпить. Женя закрыла окно, чтобы не тянуло холодом, и опустилась за стол напротив нее. – Как дедушка выглядел в гробу? – спросила она, вытянув и скрестив ноги под столом. – Агриппина Николаевна сказала, что его перепудрили. – Как кукла в подарочной коробке, – честно ответила Саша и, сдавшись, долила в чай холодной воды.