Весна Шу Э

      Вода обрушалась на камни с жестокостью, которая была подобна лишь ей самой. Нежна в одно мгновение и разрывающая на части в другой. Источник жизни для всех живых существ, и смертельная милость если решишь подышать ей чуть дольше положенного. Шу Э смотрел на водопад. Тот самый, у которого Чангэ мог проводить так много времени. Он сидел у него уже четверть палочки благовоний и не знал почему. Иногда, с самого начала, ещё когда Шу Э только навещал Чангэ, он бы приходил сюда просто, чтобы смотреть на воду стекающую вниз. Непередаваемо, его всегда одолевало отчётливое ощущение, что он что-то забывает.       Хотя память у Шу Э была не такая уж и плохая. Он бы сказал, что она была даже отменна. Шу Э работал у Вечного судии помощником достаточно долгое время и ни разу она его не подводила. Кроме его прошлой жизни... Но со времени ягод пробуждения... С этим проблем у Шу Э тоже не было.       Это была первая весна его новой жизни с Чангэ, и в этот раз он помнил о чём напоминал ему водопад.       Тесно привязанная спиной к скамье, наложница задыхалась от воды. Её глаза хаотично бегали по помещению, ноздри широко раскрытые, пытающиеся вдохнуть толику воздуха, но это стало лишь хуже когда вода пошла из носа. И женщина кашляет, булькая, будто тонет.       Палач прерывается. Чтобы женщина смогла вдохнуть. Повторение. Лю Цзиньцзы смотрел на процедуру безразлично. Пожелав присутствовать при добыче информации он мог только со скукой смотреть на то как с лица женщины стекает вода, вместе с её макияжем. Зрелище было жалкое для всех присутствующих. От наложницы, которая так и не выдала бесполезную информацию. До палача, который переставал лить воду в глотку женщины намного больше раз чем было предписано. За всё это время успели бы прогореть две палочки благовоний. Лю Цзиньцзы всё больше замечал только льющуюся воду. Он запомнил воду, которую заливали в горло наложницы. Женщины, которая так часто вела себя к нему больше как мать чем кто-то, с кем нужно было спать. После, Лю Цзиньцзы также без заботы выслушал министров и советников о том, что так предатели и зарабатывают доверие перед тем как ударить. Ему было всё равно.       Наложница ему никем не являлась кроме странной женщины и в конце — предательницы. Поэтому всё, что он запомнил о ней была её пытка. И вода заливающаяся ей в рот. Он не помнил имени наложницы, пытку которой он смотрел как представление неопытной танцовщицы. Он даже не помнил её смерти.       Он был монстром с самого начала.       Водопадом лилась кровь на жертвенный алтарь. Один, две, три, двенадцать жертв. Девственницы, здоровые мужчины, старики и дети. Лю Цзиньцзы пробовал разные варианты. Найти верный, как будто выиграть в игре на удачу. Недостижимая цель, которая всегда кажется лишь на расстоянии протянутой руки.       Но у него не было привычки сдаваться в своей новой страсти. Лю Цзиньцзы всегда шёл до конца, не важно как, неважно каким способом.       Нож пронзил грудь мужчины. Кровь пачкала одеяния Лю Цзиньцзы, но он лишь слегка поморщился. С одержимостью во взгляде, Лю Цзиньцзы наблюдал как на алтарь капает кровь. Мысль, что возможно десять владык ада хотели жертву от самого просителя была опровергнута тишиной. Ничего не произошло, снова.       Лю Цзиньцзы небрежно бросил ритуальный нож в сторону, как и тело его прошлого слуги.       Он ушёл от алтаря с угрюмым видом. Другие слуги помогли ему умыться от крови, на него были одеты новые одеяния незапятнанные в его действиях. В саду расцветали деревья. Лю Цзиньцзы заметил через окно своих покоев. В последний раз он видел цветущие деревья до того как он увидел портрет, который изменил его каждый ясный день. Он помнил водопад в саду, на который в детстве он мог смотреть по несколько часов. Лю Цзиньцзы не мог понять чего интересного он находил в текущей воде, но это было дело давно прошедшей страсти.       Позже, в последний раз когда Лю Цзиньцзы проходил через сад, с цветущими, но не плодящими деревьями; он приказал срубить их для новых алтарей. И без цветения сад представлял даже меньше интереса чем раньше.       Лю Цзиньцзы едва ли помнил как в саду, запачканном кровью, падал огрязнённый скверной водопад.       Шу Э вспомнил. И он ничего не чувствовал. Точнее сказать, он чувствовал, что ничего не чувствовал. И это он ненавидел. Его глаза выжигали дырки в камнях выпирающих из потока воды, и сам водопад. Всё в нём напоминало Шу Э о своей скверне.       Ему захотелось ударить себя за это. Серые глаза раскрылись ещё шире, в попытке заставить самого себя действительно посмотреть на картину перед ним. Вода стекала стеной с глубоко вжитых в землю камней. Острые когда-то, они сточились до гладких углов. Всплески отблескивали на солнце, создавая мимолётную радугу в воздухе.       Этот водопад не имел ничего общего с его отвратительностью. Этот водопад был прямой противоположностью. Там, где Чангэ медитировал раньше. Там, где они с Чангэ целовались. Там, где они с Чангэ любили друг друга.       Забрать это было худшим, что Шу Э мог сейчас сделать.       Он встал, чуть пошатнувшись, и направился обратно в Речной храм. К Чангэ, к его любимому Чангэ. Который столько раз повторял Шу Э, что он не был мерзким, что он не омерзительнен и что он не был монстром. Шу Э чувствовал как у него снова колит в груди. Он не хотел заставлять Чангэ говорить эти слова раз за разом. Неужели он действительно не мог усвоить их с первого раза? У него никогда не было проблем с этим раньше.       Шу Э не пошёл в Речной храм сразу.       Отходя от изначальной траектории так плавно, что никто бы и не заметил, если бы обращал внимание, что он резко решил сменить свой маршрут. Даже он сам, почти не заметил как уже направился в деревню.       Недавно в Синхэ приехали торги и всё начиналось продаваться. И Шу Э был совершенно не против отвлечься от мыслей о прошлом на обдумывание какие фрукты лучше взять. Ненадобность этого была запредельна, деревенские принесли бы новые яства в любом случае, но Шу Э предпочёл сосредоточиться больше на цели, чем на том, что его навыки к придумыванию оправданий нуждаются в обновлении.       Деревенские дети были первыми, заметившими его. Радостно клича его, они подбежали к Шу Э и начали бегать вокруг него. Из их ртов мгновенно повалились вопросы и рассказы, которые видимо копились в них с его прошлого визита. И которые, еле начавшая бегать без родителя, ребятня считала абсолютно обязательными для его ознакомления.       Вскоре на крики и его присутствие отреагировали и взрослые. Улыбаясь Шу Э, они оттянули своих детей от него. Шу Э почти пропустил мимо ушей как они строго поучали им, что бегать вокруг людей, тем более уважаемых духов-помощников, было невежливо. Дети только чуть понуро наклонили головы, достаточно, чтобы взрослые поверили в усвоенный урок.       Он помнил маленькие трупы в куче тел на алтаре. Маленькие пальцы торчащие вверх, от того как небрежно их закинули туда. Некоторые в окружении других маленьких тел, другие убитые в очереди своей семьи. — Уважаемый дух-помощник, — старая женщина рядом обратилась к нему. На её лице так же играла лёгкая улыбка. Она умиротворённо повторила один из первых вопросов ребятни. — Почему вы тут сегодня? — Да! Уважаемый дух! Как там даочжан? Вы тут по его запросу? — другой деревенский вклинился в разговор прежде чем Шу Э даже успел ответить на вопрос. Некоторые дети снова начали бегать вокруг него. Продолжая пытаться рассказать ему всё, что они знали и задать самые важные, по их мнению вопросы. — Вы хотите фруктов? Их очень-очень-очень много сегодня! — Вы принесли лекарств? — Но даочжан раздавал лекарства недавно! — Я собрала орехов, хотите?       Шу Э моргнул. Потом натянул на себя полуулыбку, отвечая на часть заданного. — Да, я тут посмотреть на фрукты, — он посмотрел в сторону на мгновение, — И проверить, если лекарства от Чангэ помогают.       Все вокруг раздались какой-либо версией ответа, что “конечно помогают!”. Прежде чем старая женщина засмеялась.       Из горла кричащей старухи вырвался фонтан крови. Её вопли превратились в противное бульканье и бурление у неё в горле. Её дети и внуки уже лежали на алтаре перед ней. — Если вы хотите посмотреть на фрукты, то можете пойти за мной. У меня на прилавке их всё ещё предостаточно, выберу вам с даочжаном самые лучшие!       Шу Э кивнул. Энтузиазм деревенских контрастировал слишком сильно с тем, как именно он себя чувствовал. Он всё ещё не знал если это было лучше или хуже того, чтобы сразу идти в таком состоянии к Чангэ. Хотя конечно, Шу Э знал как бы ответил сам Чангэ. Он проигнорировал своё знание на данный момент.       Терпеливо, он выслушал детей всё ещё вьющихся вслед за ним к лавке старой женщины, оставленные на его попечение своими родителями.       Они рассказывали о кошке, которая недавно родила пять котят, Шу Э не мог смотреть им в лица. Он сосредоточился на фруктах на прилавке, которые старая женщина уже собирала в корзину. Она тоже говорила что-то, комментируя качество или отвечая детям. Шу Э слышал только льющуюся воду у себя под ухом. Он опомнился лишь, когда старая женщина вручила ему уже полную корзину с пожеланием ему и даочжану хорошо поесть. Шу Э просто кивнул.       Ребятня, в конце, всучила ему ещё и орехи с ягодами, которые она нашла в лесу. Они так же как и встретили, радостно проводили его до дома, улыбаясь ему пока махали “пока”.       Они не знали.       Никто не знал       Все были запачканы скверной как только касались его, почему они улыбались? Шу Э повертел головой. Нет. Он не мог думать об этом. Это противоречило тому, что ему нужно было сделать.       Шу Э вздохнул. Тени открыли дверь Речного храма и он вошёл в хижину. Чангэ был тут. Он обернулся на открытие двери, и его глаза смягчились смотря на вошедшего.       Сердце Шу Э будто снова упало. Радость виду его возлюбленного была утоплена тем, что он не хотел, чтобы Чангэ смотрел на него. Он не заслуживал улыбки, которая образовалась на губах Чангэ. Не заслуживал поцелуя в знак приветствия, который приземлился в уголок его рта.       Шу Э хотелось вырваться из приветствующих рук Чангэ также сильно как он хотел провести в них всю свою жизнь.       Губы Чангэ на его губах в долгом поцелуе. Шу Э не хочет дышать, но он хочет дышать Чангэ. Чангэ любит его, он знает. Шу Э знает, что Чангэ любит его, но это так сложно понять. Как он может любить такого демона как Шу Э? Чангэ знает лучше, чем давать ему думать об этом дольше, он впивается ему в губы снова. — Откуда у тебя фрукты?.. — Чангэ смотрит с непониманием. Но его лицо сразу же захвачено тихим осознанием. И будто пропустившее этап, в котором оно должно было сердиться, на нём появляется смирение. Чангэ только вздохнул, забрав корзину из онемевших рук Шу Э. Без промедления, он выложил половину содержимого корзины на алтарь Речного бога. Шу Э слегка нахмурился на это, но не успел он заметить как “Речной подлиза мог обойтись без фруктов, которые деревенские дали ему специально для Чангэ”, сам Чангэ уже обернулся к нему. Его глаза словно смотрели Шу Э в душу. Он только посмотрел в ответ. Зачатки надутых губ сразу пропали с лица Шу Э когда он смотрел в две льдинки, которые приходились Чангэ глазами, надеясь, что они могли бы заморозить его. — Шу Э, — Чангэ нахмурился, — Что-то не так?       Зелень и цветы весны были затмнены количеством крови и гнили. Отвратительный запах смерти чувствовался в воздухе так сильно, что на нём можно было задохнуться, но Лю Цзиньцзы никогда не чувствовал себя живее.       Шу Э сморгнул состояние транса, в котором находился. — А, нет. Всё в порядке, — ему не нравилось беспокойство на лице Чангэ. — Я просто... Просто...       Шу Э попытался выговорить что именно “просто” несколько раз безуспешно. Насколько сильно было желание продолжить “ничего”, сменить тему, сказать, что он просто задумался. Но Шу Э не мог лгать Чангэ. Не об этом. И он знал лучше всех, что это только бы ухудшило беспокойство Чангэ. Поэтому он пытался.       Неудача использовать свои слова вела только к пущему раздражению.       Взгляд глаз его возлюбленного смягчился. Льдинки в его глазах становящиеся подобны чистой воде из источника.       В жертву приносили трупы разных мастей. Пробуя, какой вариант мог бы польстить десяти владыкам ада больше всего. Лю Цзиньцзы смотрел с азартом как девственницу утопили перед алтарём. Но это было бесполезно. От утопленников проку никакого не оказалось.       Шу Э застыл. Что-то сдавило в груди и живот ощущался бездной. Как смеет он вспоминать это смотря на Чангэ? Кощунство, отврат, бред! Только не Чангэ, Чангэ лучше его, лучше того кем он когда-либо мог бы быть. Чангэ- Чангэ... Шу Э отвернулся от него, неспособный больше смотреть ему в глаза. — Ты ушёл сегодня утром, что-то случилось в деревне?       Он не слышал Чангэ. Лишь воду. Кровь, льющуюся у него под ухом. Рука дотронулась до плеча Шу Э и в следующий момент его не было там, где он стоял всего мгновение назад. Он отполз в тени, сбежал от касания своего любимого как трус. И Чангэ тут же панически заозерался по сторонам. — Шу Э?! — он ненавидел, как сильно он заставлял Чангэ волноваться. Шу Э заставил себя отозваться прежде чем Чангэ выбежит искать его снова. Как будто он заслуживал этого. — Мне просто... Нужна минута. — его голос раздался из теней Речного храма. Он ненавидел, что ему даже нужна была эта минута. — Прости, я... Я просто…       Он ненавидел, как его голос треснул. Как его глаза резко намокли. Шу Э не хотел вести себя так, не хотел волновать Чангэ, не хотел вспоминать Лю Цзиньцзы и не хотел думать об этом. Но единственное, что вышло из этого всего, было то, что он теперь плакал. Всхлипы были жалкими и всё, за что Шу Э мог поблагодарить свою трусость это то, что по крайней мере Чангэ не видел его. Слёзы стекли по его щекам, холодные и одновременно слишком тёплые.       Его голос успокоил Чангэ, но ненадолго. Всхлипы, делали прямо противоположное успокоению его возлюбленного. Но через секунду лицо Чангэ было твердо и спокойно. Такое, каким может быть лишь лицо человека, который закалял свой разум столетиями.       Но глаза Чангэ всё ещё были мягки. Он оставил корзину на столе, и сел на циновку. Единственное, что раздавалось по хижине было тихое ровное дыхание Чангэ и громкие, заглушённые всхлипы. Голова начинала кружиться от плача; и даже когда Шу Э старался прекратить стенать, прекратить истязать сердце Чангэ и своё горло; он вспоминал только больше. Слёзы текли, единственное, что касалось Шу Э были тени. Они обнимали и укрывали его как немощного ребёнка, Шу Э чувствовал как они волновались. Волновались за него. Не за тех людей, что умерли под его безжалостными руками. Ему было противно от собственных эгоистичных слёз.       Через некоторое время всхлипы чуть утихли. Шу Э мог слышать птиц начинающих петь за окном. Медленно, он поднялся из теней. Его фигура всё ещё окутанная ими как коконом. Он постоял на месте нерешительно с секунду прежде чем Чангэ открыл свои руки в ещё более приглашающем жесте чем то с чем он сидел раньше. Шу Э незамедлительно приблизился к Чангэ, чтобы рухнуть ему в объятья. Тени сошли с него, посчитав свою работу исполненной и забились в ближайшие углы. Всхлипы и икания и слёзы и ненависть и отвращение. И теплота объятий любимого. И нежные поцелуи, которые Чангэ оставлял ему на макушке и лбе. Как терпеливо он убирал волосы, которые выбились из причёски, с лица Шу Э.       Шу Э ненавидел себя, но он любил Чангэ. И единственным на этом свете для Чангэ был он сам.       Шу Э лежал в руках своего возлюбленного, зажатый в себя настолько насколько это было возможно в этой личине. Он молчал пока пальцы Чангэ проводили по его волосам. Тени доложили ему, что солнце уже стояло высоко в небе. Шу Э зарылся лицом в одежду Чангэ. Птицы снаружи щебетали своё, пока Шу Э тихо дышал в ключицу Чангэ. — Так ты скажешь что конкретно случилось? — Чангэ спросил снова, не церемонясь. Но руки всё ещё гладящие его волосы не давали шанса сомневаться, что он дождётся пока Шу Э сможет ответить.       Шу Э выдохнул через нос, всё ещё уткнутый в ключицу Чангэ без какого-либо желания отстраняться. Одно прикосновение к нему было скверной. Только теснее прижимаясь к нему. — Вспомнил прошлое, — Шу Э буркнул чуть сварливо. Чангэ издал неясный хмык, который однако звучал, будто он ожидал такого ответа. — Почему? — он спросил тихо. Шу Э слегка надул губы. Он не хотел вспоминать. Но спустя минуту молчания он снова заговорил Чангэ в шею. — Весна, — Шу Э чуть сместился, теперь утыкаясь носом в место между плечом и шеей Чангэ. — Я- Лю Цзиньцзы увидел свою первую пытку весной.       Чангэ застыл на месте, чтобы не разрушить положение, в котором они находились. Его руки обвились чуть крепче вокруг Шу Э. От Чангэ раздалось тихое мычание, которое подталкивало Повелителя теней продолжать.       Шу Э снова замолчал. Потом его голос раздался по хижине тихо, монотонно, будто он считывал отчёт. — Не помню когда, женщина из гарема сговорилась с кем-то из другого царства и пыталась отравить его. Из неё пытались выпытать информацию. Он хотел посмотреть. Я всё ещё помню это, Чангэ, — его нейтральный тон подал слабину как фарфор, который начинали покрывать трещины. Он отстранился от Чангэ, смотря на его шею, на ноги, в пол, только не в лицо. Он не мог заставить себя встретить взгляд Чангэ. — Я помню воду, которая была похожа на водопад в главном саду. Я помню как я- Он- Я. Ничего не чувствовал. Я всё ещё, я… Я всё ещё ничего не чувствую, Чангэ…       Ладонь оказалась на подбородке Шу Э, приподнимая его голову, чтобы его глаза смогли встретиться с Чангэ. Шу Э прекратил отводить взгляд. Его пальцы сжались в одеяниях Чангэ, он поспешил убрать их оттуда. Лицо Чангэ выглядело совсем как в тот день когда Шу Э вернулся к нему. Его брови нахмурились в недовольстве. — Ты думаешь об этом слишком много для того, кто ничего не чувствует. — Нет, я… — Шу Э не замедлил попытаться возразить. Чангэ не понимал, неважно сколько раз Шу Э мог ему рассказать свои преступления он не мог объяснить, как именно он был полон скверны. Какой диссонанс он чувствовал от воспоминаний, которых раньше не было. — Ты бы смотрел на пытку ничего не чувствуя? — Я… Я не знаю, я- — не знает, не знает, не знает. Шу Э знал как чувствовал себя Лю Цзиньцзы. Он знал как он чувствовал себя на протяжении своей смертной жизни и своих смертных воспоминаний, потому они всегда были кроваво ярки или пресны как сухой рис. Чангэ прервал Шу Э как только понял, что он не сможет ответить. — Тебе было бы всё равно смотря как пытают меня? — Нет! — Шу Э воскликнул, снова хватаясь за одеяние Чангэ. Конечно нет! Он бы самолично скормил теням того, кто попытался пытать Чангэ. Одна мысль заставляла его сердце сжаться. На его запястье оказалось тёплое присутствие. Пальцы Чангэ уместили себя на нём. Они держали его крепко, но нежно. Отводя руку Шу Э от одеяния, за которое она цеплялась, вместо этого поднося её к своим губам. Лёгкий, как лепесток едва умершего цветка приземляющийся ему на тыльную сторону ладони. — Тогда тебе очевидно не всё равно, — Чангэ сказал, смотря в серые, подобные бездне, глаза Шу Э. И это был такой простой ответ, что Шу Э хотелось снова зарыться в шею Чангэ, даже зная что это не сможет защитить его от его мыслей. Он сделал это в любом случае. — Я люблю тебя, — Шу Э сказал чуть сдавлено. На глазах, которые уже успели высохнуть, снова начали собираться слезинки. На одежде Чангэ наверняка остались следы от его слёз. Но Чангэ обнял его крепче, целуя Шу Э в волосы. — И я люблю тебя, Шу Э, — он прошептал как секрет, который лежал лишь между ними. Но этот секрет был самой драгоценной вещью, что могла существовать в его владении. Чангэ держал его в своих руках так долго, насколько это потребовалось и Шу Э мог только отплатить ему своей любовью. Любовь, которая заставляла его оставаться. Которая заставляла пытаться принять себя. Которая давала ему возможность лежать в руках своего возлюбленного и чувствовать себя живым как новый водопад рождённый в цветущий период.