Я почувствую тепло

Хаск полагал, что возвращение к той музыке, которая нравилась ему раньше — это было что-то новое. Именно музыка поддерживала его в здравом уме, пока он был Повелителем. Каждый день, когда он заканчивал разрушать загробную жизнь, когда он сбрасывал свою беспечную, каменную маску и мог наконец рухнуться в постель, его музыка была с ним. В те дни, когда он чувствовал себя злее всего на свете, он вставлял пластинку в проигрыватель и улетал. Он думал, с помощью музыки он мог вернуть часть собственной человечности. А потом Аластор ворвался в его жизнь и всё разрушил. Поначалу Хаск был очарован его вежливыми улыбками и милыми разговорами. Еще больше он был очарован, когда обнаружил, что у них были схожие музыкальные вкусы. Та игра, в которой он потерял всё? Аластор вёл её. Это был способ насмехаться над человеком, который так трагически отпал от власти. Это наполнило Хаска злобой. Он стал презирать свою любимую музыку. Её всегда ставили на фоне тех ужасных радиошоу, которые делал Аластор. Затем Аластор исчез. Семь устрашающих лет свободы без Радио Демона. И наконец, когда Хаск начал забывать о потере собственной души, его вызвали в какой-то случайный отель, которым управляла помешанная принцесса Ада. И ему снова пришлось работать на него. Всё было не так уж и плохо. На самом деле он очень привязался к здешним обитателям. Чарли была просто оптимисткой (что само по себе было и плюсом и минусом). Вегги была резкой, но крутой, и Хаск уважал ее. Ниффти была... по меньшей мере интересной компанией. И его симпатия к сэру Пентиусу росла всё больше. Прямо как плесень. Но Энджел был другим. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то действительно читал его насквозь, с тех пор, как сам Хаск действительно читал кого-то насквозь. Та самая маска, которую он носил во времена, когда был Повелителем, и в которую он до сих пор снова впадал как в запасной вариант; у Энджела она тоже была. Его лицо могло быть украшено флиртом и откровенной одеждой, но тем не менее это была маска. Потребовалось так много времени, чтобы по-настоящему разбить её, расколоть фарфор и попытаться увидеть лицо под ней. Но Хаску это удалось, и, хотя ему нравился Энджел Даст снаружи, он любил Энтони, спрятанного под поверхностью. Энтони. Это имя паук прошептал в потолок, когда они лежали рядом друг с другом в одну из бессонных ночей. Его голос надломился, и Хаск ничего не понимал, пока не повернул голову и не поймал широко раскрытые глаза своими. — Мое имя, — Тони повернулся на бок лицом к Хаску, одна из многих рук залезла под подушку. Хаск почувствовал, как всё его дыхание вырвалось на выдохе, он был застигнут врасплох проявлением чистой уязвимости. — Знаешь, это не мама и папа назвали меня Энджел Даст, — продолжил он с легким смешком, приняв учтивость Хаска за замешательство. Хаск тоже повернулся, поймав его руку в свою и поднес её к своим губам. — Энтони, — пробормотал баркот в белую шерсть, прежде чем поцеловать её. — Мне это нравится. Тебе подходит. Они провели так много ночей, свернувшись калачиком в одной постели, обмениваясь лёгкими прикосновениями и едва слышимым шёпотом. Они спали вместе буквально. Хаск не был готов ни к чему большему, и Энтони это понимал. Между ними и их отношениями произошли изменения, которые можно было охарактеризовать как нечто большее, чем просто дружеские. Они никогда об этом не говорили. И им это действительно не было нужно. Между ними было взаимопонимание, которое нельзя было выразить словами. Это работало, и этого было достаточно для них обоих. Хаск чувствовал, что исцеляется. Было ли то присутствие Энтони или когда он ставил себе цель хотя бы проснуться утром и открыть бар, ему становилось лучше. Он чувствовал себя более реальным, чем до того, как стал Повелителем. Он собирал кусочки того, кем он был. И самым важным, на обретение чего потребовалось так много времени, была его музыка. Это случилось одним поздним вечером в баре. Энтони ещё не вернулся домой, и Хаску было скучно. Он вытащил радио из одного из нижних шкафчиков под барной стойкой и пролистывал станции. Ничто не вызывало его интереса, пока он не услышал это. Он не был хорошо знаком с этой песней, но его зацепила атмосфера. Мягкая, джазовая, оркестровая музыка, вкупе с суровым трансатлантическим голосом, поющим о сбежавшей девушке, заставила его уши начать шевелиться. Баркот посмотрел на название станции. «Ретроволна». Это оставляло двоякое впечатление. Его музыка — ретро?! Он предполагал, что имя имело смысл, но ему все равно хотел притвориться, что он был обижен. В этот момент вошёл его возлюбленный и рассмеялся ему в лицо. По правде говоря, Хаск, вероятно, сделал очень смешное лицо. — Хаски! Дорогой, что в тебя вселилось? — Тони хихикал. Он подошел к задней части бара, Энтони не знал, что он был единственным человеком, которому Хаск когда-либо позволял это делать, и положил руку Хаску на плечо. Это не было навязчивое прикосновение, это был просто контакт ради прикосновения, и гораздо более низкий мужчина боролся с жаром, поднимавшимся к его лицу. — Ты только… посмотри! Они называют это «ретро»!» — Хаск изобразил ложную обиду, немного преувеличивая, потому что это делало Тони счастливым, и это всё, что его волновало. Нежно ущипнув Хаска за щеку, Энтони проворковал: — Оууу, бедный ты мой старичок! — Он проигнорировал неразборчивое ворчание Хаска, вместо этого убрал нижнюю пару рук и выставил две оставшиеся руки перед Хаском. Хоть и смутившись, Хаск принял их без колебаний. Затем его вытащили из бара в более открытое пространство гостиной. А потом они танцевали. Они двигались под музыку, доносившуюся из бара. Они не воспринимали себя слишком серьёзно: если один из них (Хаск) споткнулся, и, если один из них (Хаск) наступил другому на ногу, они просто шутили по этому поводу. В какой-то момент Хаск запрыгнул на диван, чтобы покрутить Тони, и гораздо более высокий паук разразился приступом смеха. Хаску нравился этот смех. Настоящий смех Тони не был его обычно слишком нарочито произносимым «Ха!», этот звук нельзя было описать ни согласными, ни гласными, и это был самый красивый звук, который Хаск слышал. Хаск любил его. Затем музыка замедлилась, и пара тоже. Они покачивались в своем маленьком пузыре, потрескивание камина делало всю комнату туманной и тёплой. И когда одна голова наклонялась вниз, а другая — вверх, когда их губы встречались, это было так же естественно, как и дыхание. Они целовались и были единственными людьми в этом отеле. Может быть, в мире. Можно было помечтать. Хаск обхватил лицо Энтони, Энтони притянул Хаска ближе. Поцелуй был расслабленным, таким неспешным, что Хаск чувствовал, что он был готов расплакаться в любой момент. Когда они, наконец, отстранились, в глазах Энтони читались сердечки. Его губы были красивого розового оттенка, как и ёеки, а волосы были слегка растрепаны. Хаск был уверен, что он выглядел примерно также. После момента идеальной, комфортной тишины, наполненной звуками камина и тихой музыкой, всё еще доносящейся из бара, Энтони еще раз чмокнул Хаска в губы и повернулся, чтобы выйти с Хаском, всё ещё повисшем на его руке. Хаск пошёл следом, ощущая себя пьяным от любви дураком.