Нелепый порядок вещей

      Впервые я встречаю его в нашей жалкой пародии на парк, имеющей в распоряжении всего пять деревьев. Сидит на обшарпанной лавочке в смешных солнечных очках, с ранним для не успевшей закончиться весны ровным загаром и томиком пожелтевшей книжки, зажатым в расслабленных пальцах. Думается: просто нельзя иметь такие руки, кто-то должен бы запретить это. Кисти, предназначенные для того, чтобы играть на скрипке или изящно толкать клинок в горло — да на худой конец рисовать иконы. И никого никогда не трогать.       Если б встречала его раньше, точно помнила бы. В нашем захолустном городишке нет ничего красивого, только я и единственный на всю улицу густой жасминовый куст. А теперь и этот тип. Я почти его ненавижу.       Некоторые люди появляются в нашей жизни, словно выброшенные на берег, коротко вспыхивают до цветных пятен перед глазами, чтобы исчезнуть навсегда. И ты стоишь, не зная даже имени, и думаешь, что не забудешь никогда. Так и тот парень. Разве не по ошибке он появился под этим каштаном? Листья шумно шелестят, унося меня звуком вперёд, всё дальше и дальше. Ветер лижет пряди волос приливом. След улыбки на лице юноши. Только мираж?       Май пасмурный и дождливый, впитывающийся в костяной каркас, изредка касающийся шейных позвонков солнцем. Я вдыхаю дивный воздух, тону в блестяще-зелёном, в своих делах, в одеяле в пустой квартире, в конспекте по философии, в кресле в парикмахерской. Что мне прохожие? Что мне весь мир, кроме маленького, искусственно-радостного уголка весны?       Второй раз я встречаю его на противоположной стороне улицы, у дома детского творчества. Он всё стоит и глядит зачем-то на здание. Здесь нет ни детства, ни творчества — мне противно и почему-то так странно, почти тревожно. Хочется поскорее уйти. Я остаюсь.       Он решительно не вписывается — ни в пейзаж с фасадом этого здания с потемневшим возмутительно-маленьким витражом, ни в серость улицы, ни в чёртов город. Как точёный силуэт мазками недешёвой масляной краски на бетонном заборе завода резиновых покрышек. Даже звучит нелепо, поэтому я стараюсь не представлять.       И вот он продолжает стоять, как статуя, как будто это поможет ему слиться, раскрасит его светлые волосы во что-то более уместное, не смотрящееся так воздушно и мягко. А небо — всё пепел и рваные клинья птиц, вздрагивающие в гармонии бессистемности. И линии его силуэта нещадно засыпаются мне в зрачки. Кривые, ломкие слова скребутся в горле. Здесь нет места никакой поэзии. Пространство для возвышенности — маленький квадратик в школьной тетради.       Какое слово он написал бы на заборе? Мне захотелось, чтобы что-то особенное. И от этого тошнит ещё сильней.       И, если ты куда-нибудь смотришь, должно ли что-то смотреть в ответ?       Я боюсь, если буду и дальше безбожно пялиться, он почувствует, обернётся, уставится со скрытыми за чёрным стеклом глазами с видом «Опять ты?», словно это я та, кого следовало запомнить, та, на кого следовало смотреть. Быть может, в конце-то концов мне всегда недоставало скромности.       Останавливаюсь на расстоянии и очень долго вглядываюсь ему в спину. Взгляд липнет, тянется из-под теней ресниц.       Он не поворачивается.       Май подталкивает меня в лопатки, помогая снова забыть, снова погрузиться в повседневное по щиколотки, жадно любуется моими коленями.       В третий раз — не смешно уже! — подозрительный парень попадается мне у дома. Сидит в этой неправильной, словно неестественной для его тела, позе гопника и гладит кошку. Лицо ещё такое скорбное, как будто его не позвали на вручение премии «Красавчик года», что я забываюсь. Не выдерживаю, выплёвываю:       — Перестань. Она сейчас заплачет.       Словно кошки вообще могут плакать. Словно всё это имеет хоть какой-то смысл. Но он первый начал. А я никогда не могла следовать правилу «смотри, но не трогай».       Вижу: рука замирает где-то на середине животного. Они переглядываются с кошкой. Жду, что посмотрит на меня как на дуру. Он отдаёт ей последний, обломанный кусочек ласки и выпрямляется во весь рост. И не такой уж он высокий, по правде говоря. Было бы не трудно стянуть очки.       И, пока я размышляю об этом, он воровато оглядывается, ищет пути к отступлению. От меня ещё никто не убегал. За спиной — стена, впереди — мой суровый взгляд. Уголок рта парня дёргается неуверенно.       — Вот, — говорю я, пытаясь вспомнить все известные мне детективные сериалы, — товарищ маньяк, вы и попались!       Он ахает. Щёки загораются праведным возмущением.       — Я… Да с чего ты?..       Внезапно снимает очки.       Не знаю, чего ожидала. Так его лицо кажется ещё более нахальным. И взгляд такой непонятный, словно просвечивает до костей. Вытягиваю зажатый в руке багет, как шпагу.       — Тебя слишком много, — наступаю. — И тебе придётся это объяснить! Если ты собираешься меня убить или изнасиловать, то я просто возьму эту штуку и…       — Эй! — Он, кажется, даже ошарашен. — Какие грязные мысли!       — Маньяка-извращенца спросить забыла, — сказала как отрезала.       Жаль, нет под рукой ничего потяжелей.       — Вообще-то, — приосанившись, заявляет, — я твой ангел-хранитель.       Спасибо районной дурке за прогулки на свежем воздухе. Говорила же мне мама не связываться с незнакомцами. Жаль, я была непослушной девочкой, а пройти мимо уже поздно. Нужно быстро что-то придумать, чтобы у него не случилось обострение. Или это оно и есть?       — Что ж, ладно, ты уволен, — говорю и собираюсь убираться отсюда.       Главное, чтобы не сунулся следом в подъезд.       Он смотрит так снисходительно, что я даже думаю, что заехать ему багетом по лицу всё-таки было бы к месту. Интересно, что он сделал бы дальше?       — Это так не работает, — заявляет.       Конечно, всё не как у людей. И почему разбираться с его логикой должна я, а не комитет пенсионерок на лавочке? Кстати, куда они делись? Такое солнце светит, а двор пустой. Не этот ли распугал? Смотрю на него оценивающе, стараясь не зауважать. Привести в ужас нашу соседку — это действительно нужен талант.       — Тогда у тебя выходной! — Пора начинать пятиться в сторону домофона. — Пойди почисти крылышки, или что вы там делаете.       Спёртый, затемнённый воздух подъезда глотает полностью. Этот ещё и лампочку выкрутил, что ли?       Захлопнув дверь квартиры, я вдруг понимаю, что испугалась. Но эта чуть тронувшая эмоция — ничто по сравнению с тем, что я вижу, когда заворачиваю в гостиную. Я вскрикиваю. Потому что он сидит, закинув ноги на журнальный столик. Прямо в дебильных кроссовках. Их явно не приучали к общественно-полезным работам. Опять всё самой?       — Тебя мало пороли? — осведомляюсь ласково, прикидывая, не вручить ли ему тряпку, заставив вылизывать всю квартиру.       Вздыхает. Замедленно поднимается, как в каком-нибудь фильме.       — Мы даже не знакомы, а ты уже успела подумать о стольких нехороших вещах, — сокрушается театрально.       Я бы ответила, правда, но он поворачивается и снимает футболку. Его спину испещрили тонкие шрамы. Я не успеваю рассмотреть, потому что вспышка белого заставляет сделать шаг назад, а потом ковёр задевают кончики его перьев. Тишина звенит так неестественно-громко между нами.       Я протягиваю кисть. Он отшатывается. И снова ко мне лицом. Складывает руки на груди. Не то недовольный, не то обиженный. Убирает слабо светящиеся крылья.       В голове крутятся строчки церковных песнопений и с полсотни бранных слов. Уверена, ему бы не понравилось. Хотя бы ради этого стоило бы их озвучить. Но получается только выдохнуть и произнести:       — Ты всё-таки извращенец.       Он, кажется, снова покраснев, натягивает футболку и смотрит с вызовом. Тоже мне оскорблённая невинность. Это не я вламываюсь к людям в дома и устраиваю стриптиз. Да и кто так раздевается? Надо под музыку.       — И что? — До меня начинает доходить. С опозданием. — Ты будешь читать мне нотации или что-то в этом роде?       Он возвращается на диван, вытягивает ноги, опять опуская их на мой невинный столик, лениво откидывает голову.       — Мне плевать.       — Прости?       Да что с ним не так?       — По долгу службы я вроде как должен тебя простить, — небрежно растягивает слова, скользит взглядом по потолку и возвращает глаза ко мне. — Но, просто для справки, когда извиняешься, нужно чувствовать раскаяние.       Это только мне повезло с таким чудным ангелом, или у них так принято?       Сидит, смотрит, прищурив глаза, будто над чем-то раздумывает.       — Да, раз уж мы здесь, я мог бы великодушно уделить тебе время. Садись. — Машет рукой в сторону свободной части дивана. — Я готов понаблюдать, как ты будешь думать о своём поведении.       На миг замираю от возмущения, приближаюсь. Здесь определённо больше предметов, которыми можно ударить. Интересно, причинение лёгких телесных ангелу котируется хуже, чем то же самое с человеком?       — Правда? — растягиваю губы в не обещающей ничего хорошего улыбке. — И какое у меня поведение?       — Разумеется, грешное, — усмехается.       И вот не ангельская у него мимика! Уж точно не в эту минуту! Шестерёнки в голове крутятся. Перед глазами всё стоит образ его белоснежных крыльев. И даже у меня дома он смотрится неуместно, да что ж такое?       — А разве не ты должен был уследить? — нападаю, потому что не только он может тут упрекать.       Нахал! Я же и согрешить-то не успела. По крайней мере, на этой неделе. А ведь уже почти вторник!       Устраивается поудобнее, утопая в подушках. Поза ещё такая картинная. Проклятый позёр.       — Не я! — заявляет радостно. — Твой ангел подал в отставку лет десять назад! Сказал, что уже не выдерживает!       — И ты следил за мной из-за столбов в пальто и этих дурацких очках всё это время?       Становится неуютно от осознания. Интересно, ангелы могут подглядывать, когда ты в душе?       — Я что, похож на психа? — как бы между прочим осведомляется.       — Тебе честно?       Ангел фальшиво насупился, оторвав голову от спинки дивана. Снова скрещивает руки на груди.       — Вы слишком наплодились. Кадров не хватает. Меня поставили недавно, — отрывисто растолковывает. — Тебе вообще повезло, что смогли найти замену. Некоторые всю жизнь проводят без присутствия ангела.       Что ж, это многое объясняет. Только не то, почему он такой. И мне не остаётся ничего, кроме как сказать:       — Я так и поняла, что получше никого не было.       Ангел устало проводит по лицу руками, снова вздыхает, вскакивает, приближается. Даже не пытается казаться грозным.       — Ты можешь перестать меня оскорблять? — Сверлит своими пронзительными мягко-изумрудными глазами.       Ах, неужели у бедняжки так плохо с выдержкой? И чему их только учат там, наверху? Подавляю внезапное желание взглянуть на потолок.       — А не то что? — Загораюсь азартом. — Накажешь? Ангелам нельзя.       Конечно, я понятия не имею, что им можно, но ещё не родился на этом свете тот, кто будет учить меня жизни, будь это хоть крылатый красавчик с автозагаром.       — Лучше! — распаляясь, заявляет юноша. — Я продолжу и дальше забивать на твою душу! И, когда ты отправишься в ад, я наконец-то отдохну в Египте! В последний раз я был там до построения пирамид. И никто — ни одна живая душа — не хочет отправить меня в отпуск! И вместо этого я должен следить за выросшей, несносной, болтливой девчонкой, с которой и работать-то поздно!       Ауч, это даже обидно. Не такая уж я ужасная. Хожу на пары. Поливаю цветы. Не кошмарю старушек. Его вот пока терплю. Кто-нибудь, может, тоже выдадите мне крылышки? Это кто ещё из нас более несносный?       Долго смотрим друг на друга недружелюбно, без слов. На его прекрасном лице появляется шок. Он отшатывается. Кажется, понял, что сморозил лишнего и теперь готов от меня бежать. Нет, дорогой, ты даже не вымыл мне стол.       И пока я объясняю, где взять тряпку, и втолковываю ему, что он тоже грешник, он неверяще вертит головой из стороны в сторону, вероятно, сокрушаясь, что был непутёвым ангелом, и моля господа о спасении. Это не срабатывает. Дурачок, молить здесь нужно только меня.       И, когда я спокойно попиваю чай на кухне, а он заканчивает возиться со шваброй, до него внезапно доходит, что здесь он вообще не наследил.       — А как же тот факт, что ты забил на мою душу? — настойчиво напоминаю. — Если её уже не спасти от грязи моих низких поступков, пусть хоть дома будет чисто.       Он не выдерживает. Говорит:       — Ну, знаешь!       Отмахивается и направляется в сторону выхода, даже не попрощавшись. Неужели их не учат даже такому?       — Не вижу раскаяния! — кричу ему вслед.       Ответом служит лишь тишина.       Я пожимаю плечами. Почти уверена, что больше его не увижу. Нащупываю внутри лёгкое разочарование. Неужели и правда со мной так сложно?       Снова и снова возвращаюсь к жизни, к опалившему вдруг лету, сдаю экзамены. Хожу, оглядываясь, и сама себя одёргиваю. Да что за глупость?       «Душа — понятие, выражавшее исторически изменявшиеся воззрения на внутренний мир человека; в религии и идеалистической философии и психологии — понятие об особой нематериальной субстанции, независимой от тела».       Я опускаю карандаш, помещаю руку на грудную клетку. Неужели внутри действительно что-то есть?       На улице тьма и шумный, нещадно колотящий по стёклам ливень, накидывающий, как вуаль, ощущение вневременности.       «Понятие души восходит к анимистическим представлениям об особой силе, обитающей в теле человека и животного (иногда — и растения), покидающей его во время сна или в случае смерти».       Дождь всё обрушивается, отделяя стеной от всего. Деревья рвёт в клочья ветер. Электричество враз пропадает на всей нашей улице. Тишина комнаты контрастирует с водяным гулом снаружи. Мне, как никогда, одиноко и страшно, словно вокруг вдруг раскинулся равнодушный, изменчивый космос, а я так не хочу парить в пустоте.       Что-то осторожно касается моих плеч.       Так странно, что у ангела ледяные руки. Словно он умер.       Когда меня отпускают, я поворачиваюсь посмотреть на возвышающуюся надо мной фигуру. Едва могу различить его лицо. Губы слиплись, язык присыхает к нёбу. Впервые я чувствую себя перед ним такой уязвимой, тихо говорю очевидное:       — Ты вернулся.       — Я и не уходил. Не совсем, — загадочно отвечает, и у меня почему-то мурашки вдоль позвоночника. На миг опуская голову, продолжает: — Я был не прав.       Неужто дожили до покаяния? Я начинаю понимать.       — Ты получил выговор от начальства и пришёл исправляться?       Шумно выдыхает. Молчит. И отодвинутый на время звук ливня кажется громче.       — Я знаю всё сам.       Его голос затихает, как на оборванной ноте, и я жду, что он скажет что-то ещё, но он только продолжает смотреть. А потом на его очаровательно-растрёпанные волосы падает ровный тепловатый свет, и я могу лицезреть его кривую неуверенную полуулыбку. Ему идёт.       И я больше не чувствую себя в космосе, но уж точно и не в этом мире. Так лучше. Хочу потрогать его сверкающий нимб. Там тепло?       Он уклоняется от моих рук. Снова погружается во тьму. А потом — неужели так на всей улице? — зажигается люстра.       Что он здесь делает? Я не знаю, где растеряла слова, потому что не спрашиваю. Ангел в моей комнате вызывает разные эмоции. Но не удивляет. Он бросает вопросительный взгляд и опускается на край кровати.       Ночь создана для касаний или для сна?       Я не хочу молчать ни одна, ни тем более с ним. Приглушаю свет, оставляя лишь одну лампочку, и играю с ангелом в монополию. Он в совершенстве знает все языки мира, но не имеет представления о таких простых правилах.       Возмущается для вида, говорит, что мы не должны, что это всё глупости. Но я вижу, как блестят его глаза, когда он делает ход.       К чёрту вопросы бессмертной души и грехов, мой ангел может потратить кусочек своей вечности, чтобы побыть со мной. Я всё жду, что он будет сопротивляться, но, похоже, их научили хотя бы смирению, и очень скоро он вклинивается в мою жизнь, как кирпич посреди стены, которому всегда было пространство.       Ангелам нельзя так показываться смертным. Нельзя ничего рассказывать. Но я узнаю от него о молодых странах и оттенках цветов у него дома, о том, как он разбил коленки, пытаясь взлететь на маленьких детских крыльях. О том, как получил каждый шрам. Как его били плетью. Как его единственный друг пал в ад, предавая всё светлое. И как чуть проявляющееся из-за горизонта солнце больше не вселяет в него надежду. И как в эдемский сад он не хочет совсем. Обвожу взглядом линии его лица. Почему-то опять становится жутко.       Недели через две мне приходится признать, что ангел не так уж и невыносим, когда не пытается играть хоть сколько-нибудь плохого парня — и всё равно ведь не выходит.       Ему нравятся моя плюшевая акула и засушенные цветы в старых бабушкиных книгах. У него под рёбрами зажато столько робкой нежности — дыхание перехватывает.       Больше не твердит о грехах. Временами кажется чьим-то потерянным племянником, а не сыном неба. Особенно, когда матерится. И в какой-то момент мою голову посещает смешная мысль: это мой ангел меня портит или я его?       Лето барахтается, как разомлевшая лягушка, я сдаю экзамены и расслабляюсь в передышке каникул. Стараюсь слишком не думать.       Ангел липнет ко мне, как в каком-то отчаянье, снова скучает у меня дома, складывает один за другим кусочки пазла, позволяет нарисовать хной у него на предплечье, а ведь меня совсем не слушаются пальцы, выходит самая косая в мире картинка.       Он остаётся надолго, потому что некуда идти, потому что крутиться рядом со мной предполагает его должность. Едва ли я особенная, а рядом с ангелом — даже не красивая. Мои блондинистые волосы по сравненью с его глядятся убого.       С ним всегда спокойно, как дома. И мне нравится, когда он смеётся, как комментирует во время просмотра моих любимых сериалов. И я хочу, но боюсь окунуться полностью в то, что внутри.       Когда становится темно, пока на небе расцветают звёзды, он угрюмо молчит, не оставив ни следа несерьёзности. Долго-протяжно глядит на меня и, как это любит, — насквозь. Опускает усталые плечи. Некстати вдруг говорит:       — Я так виноват.       И я обнимаю его за шею, пока он плачет.